|
Достоевский и мировая культура Е.А. Акелькина Тема Достоевского в итоговой книге Л.Н. Мартынова 'Воздушные фрегаты' Я думаю, что великие произведения В 1974 году в издательстве 'Современник' вышла книга итоговой автобиографической прозы поэта Л.Н. Мартынова 'Воздушные фрегаты'. В ней автор за четверть века до конца двадцатого столетия подводит своеобразный духовный итог, стараясь постигнуть сложный комплекс проблем, а именно: свое творческое становление через постижение искусства, судьбы родного города и эпохи, в которую все происходило. Первоначально в книге должно было быть сто глав ('Стоглав' - первоначальный вариант названия), но в окончательном виде осталось 54 главы, названные новеллами. Это не собственно жанровое обозначение, а скорее указание на 'новизну', на пласт современности, доминантно определяющий культуру рубежа веков XIX - XX веков, в которую сформировался поэт. Следующая книга прозы Л.Н. Мартынова 'Черты сходства' вышла уже после смерти писателя ( 1982 г .) и продолжала основные тематические линии первой. В 'Воздушных фрегатах', постигая свой путь творчества, эпоху, судьбу родного города автор, поэт Л.Н. Мартынов, делает это через ИСКУССТВО - главную тему литературы XX века, позволяющую таким образом проникнуть в сущность бытия. А частным аспектом, хотя и очень важным, темы искусства в 'Воздушных фрегатах' является тема Достоевского (как, впрочем, и темы Маяковского, Блока, Л.Толстого, Герцена и многих других). Уже на первой странице книги в главе 'Детские грезы' назван Достоевский, причем семантически значимо. После риторической рефлексии по поводу 'НАЧАЛА' звучит фраза Л.Н. Мартынова 'Так не начать ли действительно с более подробного описания ЭТОГО ГОРОДА, о котором написано столь много, а в сущности, как мне кажется, столь мало? Кто только не писал или не упоминал о нем: и Достоевский, и Менделеев, и Ленин, и академик Майский, :' 1. Таким образом, читателю показано, что литературный образ Омска, первый шаг к осмыслению 'души города' сделан Достоевским. Это факт, с которым живет каждый омич, а вот отношение к нему может меняться, далее Л.Н. Мартынов воссоздает динамику своего отношения к Достоевскому через связь с историей родного города. Лишь позже, в зрелости, поэт осознает стимулирующую роль опыта Достоевского и созданных им культурных моделей для всего искусства XX века. А пока для саморефлексии над уникальной жанровой природой книги очень важно, что в конце первой главы юный Мартынов открывает для себя космическое измерение, которое приобретет в XX веке поэзия. Процесс этот введения в искусство масштаба всемирности был во многом начат Достоевским, но молодому поэту только в будущем суждено это узнать. 'Тогда-то я и прочел стихи Маяковского 'Я и Наполеон'. Это было то, что мне нужно. <:> В глубоком тылу, в Омске, я приобщился к МИРОВЫМ СОБЫТИЯМ. <:> Я понимал, что Маяковский писал не об этих соборах, но выходило, что он писал о них тоже' 2. Далее, в кульминационной для композиции целого главе 'Воздушные фрегаты', давшей общее название книги и сопрягающей поэзию и прозу воедино, опять возникает образ Достоевского. Большая часть главы посвящена 'самому главному', с точки зрения автора, то есть 'кораблям' и его мечтам о море ('море было и назад вернется'). 'Наличие Убекосибири (Управления по обеспечению безопасности кораблевождения в устьях рек и у берегов Сибири), этой морской базы в глубине континента, конечно, было для меня более чем отрадным фактом. Какой юнец не бредил морем?' 3, - писал Л.Н. Мартынов. Мечты о море оказываются не просто фактом биографии поэта, но превращаются в вечный символ бытия. Рассказывая приезжей журналистке (М.Шкапской) о своих мыслях, автор слышит вопрос: 'А скажите, пожалуйста, где здесь был Мертвый дом Достоевского?'. 'А что касается Достоевского, им я и вообще интересовался тогда очень мало. Конечно, в доме у нас был Достоевский - полное собрание сочинений, приложение к журналу 'Нива', но, в общем, я разделял довольно неопределенное мнение родителей, что Достоевский - автор довольно тяжелый. <:>. Я открыл для себя Достоевского позже' 4. Л.Н. Мартынов начинает свой путь к постижению Достоевского, а через него к смыслу творчества и к истории родного города с типичного обывательского штампа, но открывает ему истину в единстве творческого пространства, не мертвое знание фактов (а именно против него восстает юный поэт), а переживание видения 'осенних, укутанных тучами небес над старой Омской крепостью', именно из него рождается поэзия, главное стихотворение 'Воздушные фрегаты'. Так начинается диалог с Достоевским длиной в жизнь. Ведь и правда, не холодное книжное знание, а собственное творческое усилие открывает, позволяет понять Л. Мартынову другого писателя, приобщает к его художественным открытиям и созданным им культурным моделям. 'Доказать здесь ничего нельзя, убедиться же возможно', - можем мы сказать словами героя Достоевского старца Зосимы. Новелла 'Мокрый форштадт' пронизана отголосками Достоевского, в книге она идет за 'Воздушными фрегатами'. Открывается эта глава этюдом об омских форштадтах, рассказом о тайнах Мокринского форштадта и о том, как знакомый актер Николай Аренс, сам напоминающий персонажей Достоевского, передает Л. Мартынову свое увлечение писателем, а главное полную уверенность в духовной реальности его вымышленных героев. Так возникает мартыновская гипотеза, что топоним 'Мокрое' в 'Братьях Карамазовых' вызван воспоминанием Достоевского об омском Мокринском форштадте. Но главное важна не сама гипотеза, а то, что под влиянием Н. Аренса Л. Мартынов ощущает себя в едином творческом пространстве с Достоевским. Вот как пишет об этом поэт: 'Это свидетельствовало только лишь о том, что беспутный бродяга Аренс успел к своим двадцати пяти годам ощутить и прочувствовать Достоевского, чего не сумел, не удосужился сделать я, двадцатилетний премудрый книжник. И это задело меня за живое <:> Люди не часто умеют свежим глазом увидеть то, что их окружает. И нечто удивительное и неповторимое, увы, кажется им самой будничной, самой серой обыденностью. 'А этот забулдыга, - подумал я, - открыл мне глаза на Мокрый форштадт' 5. Влюбленность Аренса в Достоевского дает толчок развитию творческого воображения у Мартынова, пробуждает 'чувство места', активизируя перед его умственным взором ряд картин, дающих возможность пережить глубинную взаимосвязь внешне далеких друг от друга стихий. Именно это всеединство мироздания учит провидеть Достоевский, а не отдельные эпизоды. 'Теперь я понимаю, что Достоевский, несомненно, мог думать обо всем этом, будучи еще в Омской крепости. Конечно, он, как инженер и математик, знал о трудах Лобачевского и ранее, и не пришли ли ему на память сходящиеся параллели при виде тоскливых рытвин от колес на Сибирском тракте, и бог знает какие дали он видел с берегового обрыва над устьем Оми, там, где еще будущая железная дорога и не обрывалась у порога деревянного острога: Все остальное, видимо, додумалось только сейчас, в семидесятых годах, когда я с нетерпением жду выхода в свет очередного тома тридцатитомного Полного собрания сочинений Достоевского' 6. Так в главе 'Мокрый форштадт' Л.Н. Мартынов показывает, как рождается в нем неповторимый, глубоко личностный мыслительный процесс. А так как именно Достоевский создал формы для изображения духа, как раньше изображали конкретные вещи, то поэт передает процесс становления мысли, по-новому соединяя прозу и поэзию. Незавершимость становления творческой личности - основная тема и способ изображения духа в 'Воздушных фрегатах' вслед за Достоевским. Все в этой итоговой книге Л.Н. Мартынова - ее символичность, ассоциативность, философичность, эссеистичность, очерковость, ее структура, композиция, способ озаглавливания продолжает традицию итоговых книг Достоевского о творчестве, о духе, о поиске истины (от 'Опытов' Монтеня, 'Поэзии и правды' Гете, до 'Былого и дум' Герцена, 'Дневника писателя' Достоевского, 'Опавших листьев' Розанова и т.д.). Причем опыт Герцена и Достоевского особенно близок и важен, от этого центральная проблема книги - время и человек, будущее и прошлое. Завершающая глава 'Курган среди асфальта' дает зримо явление связи прошлого и настоящего, рождает 'чувство принадлежности к роду, чувство прародины'. Это вслед за Достоевским проблема детства и истоков становится как бы центральной темой нового индивидуального эпоса об обретении личностью гармонии с собой и с миром. Повествователь 'Воздушных фрегатов' - это взрослый, благодаря сохранению опыта детской непосредственности и цельности ставший поэтом-творцом. В 'Дневнике писателя' есть рассуждение о том, как опасен для детства отрыв от земли, почвы, от своих корней: 'Дети должны родиться на земле, а не на мостовой: Можно потом жить на мостовой, но родиться и всходить нация должна на земле, на почве, на которой хлеб и деревья растут' (Достоевский). Последняя глава 'Курган среди асфальта' продолжает и углубляет эту мысль, если есть осознание культурных корней, память о роде, тогда и асфальт ('мостовая') не помеха. Посмертно изданная книга 'Черты сходства' почти вся состоит из глав, построенных на соединении противоположностей ('Пушкинист и футурист', 'Неподвижные непоседы', 'Вечные следы'), в главе 'Черты сходства' Л.Н. Мартынов рассказывает, как в середине пятидесятых годов сын татарского поэта художник Рафаил Такташ пишет его портрет разительно похожим на постаревшего Достоевского. 'Похож ли я или не похож, но я моложе!' - восклицает Л. Мартынов. Далее поэт обдумывает 'кто на кого похож. Мы на древних или древние на нас: может быть, в их обликах были выражены черты стремления стать людьми будущего' 8. 'Ведь и сам-то Достоевский был человеком не прошлого, а будущего и только через сто лет дождался и понимания, и правильного истолкования, : Видимо, не исчерпано то, что как-то объединяет с Достоевским, остающимся великим провидцем будущего и ныне!' ____________________
|
|
|
Разработка и поддержка сайта - 
|