ОСВЕЩЕННЫЙ ПЕЙЗАЖ

***

Выдохов хватит двух.
Лысый, как новобранец,
стебель в руках. И пух
в небо взмывает. Танец

бабочек. Лепесток
летнего дня Господня.
Яркий вчера цветок -
легкий дымок сегодня.

Выбранный наугад,
где-то посередине,
в хоре стальных цикад,
в солнечной паутине.

Ну не сердись, пчела!
Всем нам счастливый случай
выпал. Настой тепла,
медленный всхлип уключин.

Вневременной поток:
озеро, ветер, птица,
перистый завиток
на голубой странице.

***

Два облака сливаются в одно.
Клубятся белоснежные границы.
Лебяжьим пухом на глазное дно,
хранящее хрустальную зеницу,
уходит день, забыв на берегу
ресничном света радужные нити.
На поднебесном тающем снегу
не ожидая будущих открытий,
вот-вот сомкнутся веки и века.
Легко уйти, не приходя в сознанье,
когда освобожденная строка
уже приобрела свое дыханье.

***
Шеренгой мирной черных грядок
окупится соленый пот.
Устойчивый миропорядок:
Весна. Май месяц. Огород.

Триумф шести законных соток.
Согбенный пятишься, как рак.
Корней касаешься, истоков.
Земной живородящий мрак

взбиваешь, словно изголовье
перины - шаг, притоп, прихлоп.
Из рассыпающихся комьев
упругий кольчатый галоп.

Немая паника при свете
нахлынувшего без границ
дня. Сколько в нем тысячелетий,
трудов, похожих чем-то лиц!

Зерна, летящего отвесно:
На этой лучшей из планет
мне выпало: досталось место
корпеть, в прохладный влажный след

вживлять морковь, редиску, перец.
Скрипит лопаты рукоять.
Два брата жили. Земледелец
один:
На мне его печать.

***

Посев сапожного пшена -
мгновенье каждое при шляпе.
Поверхность луж возмущена
июльской бестолочью капель.

Дыханьем почвы и судьбы
жива прошедшая эпоха.
Скелет старинной городьбы
стоит в плену чертополоха.

Скрещенье луковых рапир,
укропа зонтичное чудо:
Неповторимый божий мир
прекрасен. Взявшись ниоткуда,

одаривает просто так
и во саду, и в огороде.
И дивный овощ пастернак -
вечнозеленый гимн природе!

***

Александру Кушнеру

'Сказать как будто все и в прозе и в стихах
успели до тебя', - подумаешь, листая.
Увы, не ты, увы: И радостное: 'Ах!'
Последнее летит, тоску перебивая.

Как эти облака. Подумаешь, не ты
впервые ту гряду летучую увидел
на фоне голубом и знойные кусты
в июньскую метель. И глупо быть в обиде

за этот дар, за то, что мрамор и гранит
не по плечу. От солнца бронзовая кожа.
Небесная гряда, меняющая вид -
лебяжьего крыла возвышенная ноша.

Легко писать, когда на свете есть Толстой, -
примерно так сказал в одном из писем Чехов.
Слова, слова, слова: - за слоем новый слой.
Старательных, увы, не избежать огрехов,

ошибок. Но рискнуть неймется в свой черед.
Жил Пушкин Александр. Пожалуй, лучшей вести
не выдумать. Молчу: Молчание: вот, вот! -
как золотая пыль на пестром палимпсесте.

Кактус

Беззащитен, как детское темя
с невесомо сквозящим пушком.
Доколумбово сравнивать время
с днем сегодняшним, с тесным горшком
рай пампасов - смешно и нелепо.
Явно с климатом не повезло.
Известковое низкое небо,
пыльный луч сквозь слепое стекло.

Есть места и теплей и просторней,
где на ощупь не надо к трубе
отопленья тянуть свои корни,
прикипев к незавидной судьбе.
Мальчик с пальчик в стране великанской -
два вершка: Неужели же он
близкий родственник тех мексиканских
многотонных, высотных колонн?

То заденут неловко, то в угол
самый темный задвинут, то пить
не дают месяцами, фрамугу
забывают плотнее закрыть.
Не успев защититься шипами,
через боль, через тернии путь
продолжая, несет, словно знамя,
каплю алую сбоку чуть-чуть.

***


Обычная встреча. О счастье
никто и не думал, когда,
разбившись на мелкие части,
с небес осыпалась звезда.
Желанье? Его и не надо
загадывать было. Оно
исполнилось.
Ночью над садом
вселенское веретено
вращает миры. И покуда
пульсирует звездная нить,
надежда на давнее чудо
терпеть приучает и жить.

На рынке

Изюм, инжир, зухра, хурма
под жарким солнцем: 'Дарагая,
вазми недорага'. Сама
на вкус распробуй, выбирая.
Базарных битых два часа
торгуемся, толчемся всуе.
Плодовоядная оса
на скользких семечках буксует.
Торговцы кто во что горазд:
'дыр-бул-гыр-гыр' - ушей осада.
Ислама символ - лунный пласт
медовой дыни, винограда
туманна женственная гроздь:
мираж прохлады в жирном зное
зовет, просвечивая сквозь
зеленовато-наливное:

Квартирный вопрос

Чужая входит жизнь, не разуваясь даже,
в мою квартиру, в мой (пока еще мой!) дом.
Растерянность и грусть сопутствуют пропаже
грядущей: продадим. А дальше? а потом?

Угрюмый гид, брожу среди гостей незваных.
Знакомый звукоряд певучих половиц.
Никчемные слова: 'Здесь туалет и ванна.
А здесь: а тут: ату:' Черты ненужных лиц

сливаются в одно. 'А кухня маловата, -
бурчит оно, - мала, обои - не ахти,
сантехника - увы:'. Не велика ли плата -
выслушивать, терпеть, пытаясь не сойти

с ума? Скорей-скорей захлопнуть окна, двери,
глаза и уши - все! И в спячку ясным днем.
И снится сон: душа парит, ей светит пере-
селение в иной - сферический объем,

где райские сады и белые рубахи,
где тихая река и рядом Гераклит
задумчивый стоит. Очнешься в липком страхе:
а вдруг сливной бачок опять забарахлит?

***

Давай-ка над уровнем быта
поднимем текущий вопрос.
Стиральная вместо корыта
машина, крутой пылесос -
все так. Но удобства под боком
и микроволновая печь
тоску заглушить о высоком
не в силах, - об этом и речь.

Как будто и впрямь ниоткуда
построчно на плоский экран
стихов неразумное чудо
выходит. Всевластный обман -
волшебное их появленье.
Послушная 'мышь' под рукой.
За двухвековое мгновенье
душа разве стала иной?

Однажды глядя в окно:

:подумай о летящей паутине,
о тонком блеске серебра, о том
что этот мир когда-нибудь покинем
и ты и я. В сиянье золотом
лучей прощальных наше время длится,
пока согреты нежностью слова,
пока не перевернута страница
последняя:
пока любовь жива.

5 октября 2002

***
Охотник - любитель природы:
Аксаков, Тургенев, Толстой.
А сколько пернатых в те годы
слеталось на летний постой
в родные края!
'Слышь-ка, барин,
держи по-за лесом левей'.
Калиныч сегодня в ударе -
на низкий полет дупелей
выводит. А ну, брат Тургенев,
исполни коронный дуплет.
Когда-то узнаем, что гений
из Ясной Поляны сосед.
Когда-то поймем: смысл высокий
за долгую жизнь не постичь.
В прибрежную чащу осоки
стремительно падает дичь.

Тихая охота

Ступив под полог шелестящий,
под нарастающий во мне
рефрен: всяк ищущий обрящет, -
шагаю, будто бы во сне,
куда глаза глядят. Лишь чувство
шестое мной руководит.
Обрящет ищущий - искусство
рождается не так ли? Вид
почти такой же. Угол зренья
едва смещен: Ну вот же он!
Красавец! Чудное мгновенье
сродни тому: Волшебный сон,
продлись, продлись! Так в стойке сеттер,
почуя трепетную дичь,
ноздрями чуткими на ветер
замрет, чтоб вдруг в прыжке настичь:

Охота! В серебристом блеске,
в древесной сумрачной стране
хрустально-влажные подвески
дрожат на световолокне
паучьем. Пядь за пядью - взглядом
по изумрудной мураве
блуждая, чувствуешь, что рядом
гнездо грибное. Муравей
в дом общий гусеницу тащит,
прикинувшуюся сучком.
Бесспорно: ищущий обрящет.
За пень, изъеденный жучком,
сверну: Ну вот же! - аккуратный
из прелых листьев бугорок.
Пора, пора бы в путь обратный.
Но вот еще: у самых ног:

И вновь поклон. Щедра природа.
Не дай мне бог сойти с ума,
когда протравленная йодом
благоухает бахрома
груздя. Назвавшись, лезь в корзину,
которая все тяжелей.
Еще один под той осиной,
под той березой, где с ветвей
стекают шепчущие звуки,
в груди рождая властный зов.
Ему отдавшись на поруки,
шагаю в ритме тех же слов:
обрящет ищущий. Не лодырь
я нынче - чувствую вполне.
От щедрых милостей природы
немного, но досталось мне.

Стихотворцу

:Ну посуди, в чем их значенье?
Слова - все тот же тлен и прах.
Какого же: прошу прощенья,
ты их складируешь в стихах?
Не спишь, ворочаешься ночью,
средь бела дня впадаешь в транс,
в пространство глядя. Между прочим,
единственный теряешь шанс,
дарованный тебе природой.
В невидимую стену лбом
упершись, месяцы и годы
сидишь за письменным столом.

Зачем? Куда? Кому ты пишешь?
Что, разве нет иных проблем?
Осенний дождь стучит по крыше
который день уже - зачем?..

***

Слова - не плоть:
Слова бессильны дать существованье.
К. Случевский

Блок, Белый, Бунин - каждый в свой черед -
все вышли из шинели. Жили-были.
Что написали, в книжный переплет
вошло. И все. И гроб заколотили.

Но, слава богу, с Пушкиным не то,
с Толстым: Свои семейные проблемы
у каждого. И кроме них никто
не справится с пронзительностью темы.

И слезы, и любовь, и жизнь сама
диктует все слова: 'Что твое брюхо?
Не родила? - и дальше из письма -
А Маша-то? Что зубки? Золотуха?'
Всех четверых, сходя, благословил:

А Льва-отца кладбищенские дроги
с ума сводили. Не хватало сил
понять, принять, не сомневаться в Боге.
Невинное дитя, младенец-сын:
Но ощущенье: львовичи и львовны
отдельно как бы:Лев Толстой - один.
А детям счет ведется поголовный.

Роман в стихах, роман 'Война и мiр' -
энциклопедия и зеркало. И все же,
страницы эти зачитав до дыр,
руки нельзя коснуться смуглокожей,
увидеть цепкий взгляд из-под бровей,
заметить жест похожий: Tradunt vita*
лишь плотью, кровью, мозгом всех костей
из века в век помимо алфавита.

_________________
*Передается жизнь (лат.)

***
Слезами исходящая свеча
блестящей патиной затягивала окна -
по мере угасания луча -
все непроглядней. Фитиля волокна
свивались в стебель стройного цветка.
Тепла наплывы. В полынье из воска
лепечущее пламя, лепестка
единственного светлая полоска -
чувствительный сейсмограф. Выдох, вдох.
Яснее шорохи и шепот чей-то. Дети
друг к дружке ближе жмутся. Видит Бог
блужданье душ в колеблющемся свете.

Утром

Когда еще все спят,
секунды стрелкой тонко
кромсают циферблат.
Невидимая пленка

колеблется едва
от ровного дыханья.
Прозрачные слова,
неслышно, без сознанья

живущие всегда
во мраке заточенья,
как тихая вода
подземного теченья.

Грядущая ката-
строфическая ломка.
По ширине листа
скользящий взгляд потомка,

как призрачный привет
нестрашного забвенья.
Под аккомпанемент
согласного сопенья

осенних сонных сов
в родной уютной нише
несовпаденье снов,
дарованное свыше,

уже не тяготит.
Все горести и страхи
прошли. Душа летит
на голос ранней птахи.

***

С. К.

Над жизнью, над смертью, над пеной
тревожно шумящих валов
раскинуты сети вселенной
в расчете на звездный улов.
Как будто огромная рыба
за воздух хватается ртом,
над просекой старой транссиба
отчаянно плещет хвостом.

Мерцающей тайной влекома,
куда-то стремится душа.
Астрологи и астрономы
века напролет из ковша
целебную цедят микстуру,
по капле холодный эфир,
медвежью полярную шкуру
глазами мозоля до дыр.

Обласкан покинутый берег
прибоем не тонущих звезд.
Небесными красками Рерих
грунтует еще один холст.
И ты по сияюще-снежной
канве золотое шитье
выводишь, баюкая нежно
сопящее счастье свое.

***
Улыбчивым счастьем, несчастьем на свой
манер переполнена жизнь в ползунковой
поре. Не по дням - по шкале весовой
идет прибавленье. С молочной обновой!

Под нёбом в обед обнаруженный клад -
нечаянно звякнула чайная ложка.
Еще раз. Смотри-ка! Не зря через сад
фруктовый когда-то змеилась дорожка.

Соблазну предшествует строгий запрет,
съедобным плодам полужидкие смеси.
Твердеющий прикус на тысячи лет
древней ритуала любой из конфессий.

Перевоплощений дурной чередой
расслаблен в нирване блуждающий Будда,
всегда полуспящий. Холодной водой
взбодрить бы его. Посмотрел бы на чудо.

Прозрачная нить! Не успеешь смахнуть.
Как будто медовый раствор 'Барбариса'
во рту и зудящая нежность, и чуть
левее проклюнулось 'зернышко риса'.

***
С табуретки первый полет на кухне.
Прямо на пол. Боже! Поток ревущий.
Знаменитый стон над рекой: 'Эй, ухнем!', -
в децибелах будет: Потише в общем.

Алой струйкой, змейкой: Быстрей! Куда ты?
В потной панике, в тишине истошной
пальцы шарят в клочьях стерильной ваты.
Шелестящий шорох латыни зряшной.

Навести порядок давно бы надо.
Наконец-то! - бинт, пузырек невзрачный.
В лабиринтах времени запах йода -
Гиппократа нить в глубине проточной.

В марганцовокислом на вкус растворе,
в розовеющей пелене: Вернуть бы
эти слезы, всхлипы - смешное горе.
Ну не плачь, не плачь. Заживет до свадьбы.

***
Звонкий звук. Веселые копыта.
Городские пыльные дворы.
Солнечно-трепещущее сито
сквозь листву на лицах детворы.
Но, пошла! - шутливо-грозно: Что там -
за спиной широкой ямщика?
Волею Всевышнего к щедротам,
к ценности любого пустяка
путь прямой, как строчка без помарок.
Колеса слепая круговерть.
Что еще? Какой еще подарок
попадет в трепещущую сеть?

На ходу лошадке станет туго
(иногда случается беда).
Детские глаза полны испуга,
восхищенья - во! Вот это да!
Цех колбасный. Вегетарианский
с пылу-полу поданный пирог.
Живописец, не зевай! Фламандский
мастер также закреплял урок
на холсте. Сквозящая минута:
воробьев как будто кто сорвал
с веток, с крыш - закладывают круто
виражи на яблочный развал.

***
Алине
Любви все возрасты покорны:
А. П.

От девятнадцати четыре:
Подумаешь! - пятнадцать лет.
Ему - единственному в мире -
с рисунками любви конверт:

два сердца капилляром алым
старательно обведены.
Сомнений нет - о нем мечтала,
о нем цветные снились сны.

Киркоров побоку - ошибка.
С кем не бывает. Жизнь идет.
Другому милая улыбка,
мечты искрящийся полет:

'Мы с ним поженимся и вместе
жить будем:' Доча, погоди!
У тещи будущей и тестя
тревожно екнуло в груди.

А как же мы? А тетя Женя?
А если он ее жених?
Не рано ли вступать в сраженье?
Помада, тени, темный штрих

карандаша над тонкой бровью -
невесты боевой раскрас.
Ну что поделаешь с любовью!
'Я к Диме ухожу от вас'.

***

Только детские книги читать:
О.М.

Желательно с картинками и вслух,
пусть по слогам, сбиваясь то и дело:
Кащей Бессмертный, пухлый Винни Пух,
умелый Самоделкин: Надоело

прикидываться взрослым. Столько лет
от шляпы до начищенных ботинок
серьезным быть. Напомни свой секрет,
веселый простодушный Буратино.

Отважный благородный Гулливер
и волею судьбы отшельник Крузо,
и дядя Степа милиционер
тогда еще Советского Союза.

Учись у них! Пришпоривай ядро.
Спасая город, вдалеке от дома
играй на дудочке. 'Спеши творить добро' -
подспудно значится в словах лесного гнома.

Вновь Пилигрим расправит паруса.
Блеснет в ночи гарпунное железо.
На палубе расслышишь голоса,
зловещий скрип пиратского протеза.

Для прожитых неповторимых строк
не может быть иного варианта:
Малыш и Карлсон, фрау Фрекен Бок
с детьми бок о бок капитана Гранта.

Шумит, как прежде, заповедный сад.
С бумажным шелестом распахнуты все двери.
Мы снова вместе, - боже, как я рад! -
индеец Джо, Том Сойер, Геккельбери:

На Любинском проспекте

Средь 'шпилек' и 'платформ',
то резво, то устало
снующих, малых форм
скульптура, пьедестала

лишенная, торчит,
видна наполовину
из тротуарных плит.
Не застудил бы спину,

Степаныч, слышишь, друг,
поднялся бы повыше.
Как стоптанный каблук,
пахучей пылью дышишь.

Уже который год
и в зной, и в дождь, и в стужу
шероховатый ход
толпы тревожит душу.

Так что ж ты! Встань, иди!
Хрип вытряхни и кашель
из бронзовой груди,
к задумчивой Любаше

на лавочку присядь.
Осенняя картина:
серебряная прядь
с летучей паутиной,

прощального луча
дождавшись, как подарка,
по линии плеча
соприкоснулись жарко.

***
Сухая осень. Видимо-неви:
Ресницы вязнут в горьковатом дыме.
Он растворен в густеющей крови
вкраплениями льдисто-голубыми.

Озябший шелест обречённых рук.
Желтеющий разрозненный пергамент
листвы осенней. Нисходящий круг,
согласно свыше заданной программе,

окончен выдохом: еще перезиму:
Но стынет звук, как в дудке почтальона.
Мир отшатнется в бархатную тьму,
не претерпев заметного урона.

Памяти бабушки

Изнаночная, лицевая:
петляют одна за одной.
Натруженных пальцев слепая
забота - носок шерстяной
для внука. Забытые сказки.
Наивная прелесть лубка:
ромашки, анютины глазки
лоскутного половика,
как будто корнями, с изнанки
узлами завиты вчерне.

:Колхозного пая останки -
колосья в колючей стерне.
На ощупь съедобные крошки,
с оглядкой - в подол и в суму.
Какие ни есть, а лепешки
с бедой - лебедой: Потому
жизнь в городе бесится с жиру.
Кругом бестолковая прыть.
'А миру-то, Господи, миру!
Да как же их всех накормить?'

***

Зима. Что делать нам в деревне?
А. П.

Зевая, из натопленной избы
выходишь. Следом ватные клубы,
светлея, исчезают. Энтропия -
вселенское стремление к нулю.
Какой же смысл к своим губам 'люблю'
нелепо приспосабливать? Прости, я

сморозил несуразное. Звезды
холодный свет. Пунктирные следы,
идешь, крахмальный хрустом наполняя.
В ведро лопатой наберешь угля,
поленьев парочку прихватишь для
уютной печки, без которой рая

нельзя представить здесь среди зимы.
На босу ногу старые пимы -
колючие! Обратно в те же двери
заходишь, топая. Снежинкою к виску
прильнувшее мгновенье и строку
продолжит хрипловатое 'ку-ку'
в дупле часов очнувшейся тетери.

***
Трудяге-дворнику с фанерною лопатой
(тем более что он - это она)
сочувствуешь: какие снегопады! -
роящаяся тихая стена
надвинулась, накрыла целый город.
От близоруких полчищ белых пчел
не скрыться. Норовящие за ворот
нырнуть - туда, где слишком горячо
для их существования. Исчезнув,
не уменьшают общего числа
бессмысленно кружащихся над бездной,
слетающих с лебяжьего крыла:

Как будто ледяной помпейский пепел
бесшумной бурей движется в душе,
летит в лицо, прижизненную лепит
сырую маску из папье-маше.

Новогоднее

Как Фидий над мраморной грудой
в лесу белоствольных руин,
останешься с грязной посудой,
наутро один на один.

Есть тихая доблесть поступка,
которой не сыщешь в словах.
Тяжелая влажная губка,
'янтарное' мыло в руках.

Тарелка с цепочкой ромашек,
каймы золотой полоса.
Кристально-прозрачных рюмашек
застенчивые голоса.

Подумаешь с грустью: 'Отпели
столетье венчающий год'.
Седой перламутр Боттичелли,
эмалевых трещин разброд.

Неспешно журчащая лира,
кухонно-кастальский поток
остатки котлетного жира
уносит. Попутный глоток

за тех, кто: И следом безвинный
бокала рассыпчатый звон.
Серебряный вензель старинный
на вилке фамильной. И слон

на блюдце вполне грациозен.
И уши его - лопухи -
в бисквите. И в жизненной прозе
порой возникают стихи.

И та, что, на липкие стены
не глядя, когда нет морской,
из мыльной рождается пены,
диктуя строку за строкой.

***
Зимним утром тропа к правде ног
струнной музыкой всех сухожилий,
ярким светом, плеснувшим в зрачок,
гулкой радостью новых усилий
приучает. Спортивный мой круг -
полусонной трусцой к повороту:
Тут как тут без намордника друг,
разгоняющий напрочь дремоту.
Пасть горячая, волчий резец,
грациозность стремительной лани:
Вихрем снежным летит. Образец
органичности чувств и желаний.
Вот она - полнота бытия! -
у ствола замирая с размаха:
Как прозрачна парная струя
из подпалин собачьего паха!

Два стихотворения

Анне

1

Так сошлось: семилетняя фаза
ставит точку седьмым днём недели.
Если верить науке, два раза
поменяться с тобой мы успели.
Не осталось молекулы даже.
Всё давно отошло, отболело.
Время учит спокойней к пропаже
относиться. Обычное дело -
постепенный обмен гардероба:
от плаща до рубашки и платья.
Сколько раз нам, родная, до гроба
поменять и сердца, и объятья
суждено? Привыкаем к друг другу,
первородной податливой глиной
чуть скользя по гончарному кругу,
поднимаемся к форме единой,
приближаемся солнечной взвесью
к облакам, оперенье теряя.
Будем лучшей единственной вестью
друг для друга, моя дорогая.
До ресничного жаркого лета
дорастём. Ведь я знаю: оттуда
близорукая радужка цвета
мокрых ягод крыжовника - чудо.

3 февраля 2002

***
2

Подарок - пасмурная оттепель
ко дню, пятнадцать лет тому
назад случившемуся. Кто теперь
поймет: зачем? и почему?

Нет смысла ворошить подробности,
на небесах - оно видней.
Что толку размышлять о пропасти
забвения, скользя над ней.

Как в детстве, просто взявшись за руки,
пошли куда глаза глядят,
по ходу обретая навыки
преодоления преград.

И снова снегопад над городом.
Метет - на то он и февраль.
То серебром сверкнет, то золотом
микроскопический хрусталь

снежинок. Все у нас получится,
ты только верь и не сердись,
любовь моя, моя попутчица,
на всю оставшуюся жизнь.

3 февраля 2003

***

По стене: на портрет, на паркет -
от осколка зеркального 'зайчик'
пробегает. За давностью лет
выцветает и солнечный след.
Так ли бодро ты держишь ответ,
одноклассник, отличник, пай-мальчик?

Не с тобой ли столкнулись вчера?
В толчею, словно страусы, лица
окунули поспешно. Пора
нам понять: жизнь - такая игра.
Но не та - с громким криком 'ура!',
с полыхнувшим названьем 'Зарница'.

В потных пальцах, сжимающих мел,
бился пульс и цвели отпечатки
на доске, на указке. В прицел
попадая, в слепящий пробел,
уклонялись от солнечных стрел,
непрерывно летящих с 'камчатки'.

Тенью тянется в классе пустом
через парты подросшая ветка -
по стене, до портрета на том
самом месте. Картон под стеклом
полинял. Понимаем потом,
что стреляли не так уж и метко.

Освещенный пейзаж, как во сне,
исчезает. От края до края -
лишь мгновенье. Писатель в пенсне -
как он чувствовал жизнь! - по весне,
прислонившись к смолистой сосне,
в бурых пятнах тряпицу роняя.

***

Еще не так уж древен я, но письма
в конвертах пожелтевших: Словно призма,
вобравшая когда-то белый свет,
взорвется вдруг дугой семиполосной.
Сверкающими спицами и осью
мелькнет вдали 'Салют'-велосипед.

Обратный ход каких-то шестеренок:
'А у меня по-прежнему 'Орленок',
за делать не фиг обгоняю всех', -
из городка с названьем Дубоссары
писал друг детства. Сколько ярких вех!
Ноздря в ноздрю, как вороной с чубарым,

летели наперегонки, сжимали
крутой изгиб хромированной стали
в ладонях жарких. Не разлей вода
небесная распахнутые души.
После дождя сияющие лужи.
В той глубине мы вместе - навсегда.

***

Вот такой же майский прилив тепла мы
примеряли смело на босу ногу.
И легко бежали, срезая плавный
поворот, кратчайшую путь-дорогу

вспоминая, заспанную за зиму:
там труба в земле, тут забор, канава,
хилый мостик через... Попутно в спину
запоздалый лай. Проспала, раззява!

Только свист в ушах. Только волны света
на пологий берег выносят с ходу
всю ватагу. И, не дождавшись лета,
кто-то первый с гиканьем греет воду.

Озерцо, болотце, кривое блюдце,
камышовый лес городской лагуны.
Задержать дыхание, окунуться:
Разрезая бережно блеск латунный,

водомерок тающие зигзаги
серебрятся сквозь золотое сито.
С белым днем, сияющим в каплях влаги,
навсегда время года и жизни слито.

***

Такелажный протяжный изгиб, предваряющий взлет.
Позабытая страсть полоснувшим по воздуху свистом
подгоняется ввысь, из тернистых житейских тенет
вырываясь на миг к небесам ослепительно чистым.

Оставляя внизу несвободы приземистый ад,
все барьеры, оковы, законы, приличия рамки,
принимаешь с восторгом пространства пернатый парад,
ощущая сквозящей макушкой скольженье панамки.

Поднимаешься выше и выше, в заоблачный снег
превращаясь, теряешь перо в отведенные сроки.
В черно-белых наплывах пустеющий птичий ковчег,
во дворе голубиная башня - маяк одинокий.

Жизнь на убыль пошла, шелестя как большая вода.
Как порадовал некогда старца цветущей оливой,
белокрылый посланец снижается прямо сюда
с тополиной, кленовой, сиреневой вестью - счастливой.

ГРАНИЦА СВОБОДЫ

***

Лезвием ногтя по нежному шву:
Мелкий зеленый горох
спелой акации прямо в траву
падает. Парусный вдох
плавно ушел в паровозный свисток.
Тронулся поезд. А ты
снова остался, покинуть не смог
пыльные эти кусты,
тянущие креозотовый зной,
где среди листьев - не тронь! -
неосторожную шип костяной
подстерегает ладонь.

***

Подстаканник с зубчатым кремлем
на столе. Далеко ли, далеко?
Транссибирским железным путем
дня четыре до Владивостока.

:Сергей Юльевич: рубль золотой.
Никого ни о чем не просили.
Только рельсы да шпалы от той -
утонувшей во мраке России.

Чаще боком выходит наш путь.
Государь - не помощник премьеру.
Нынче в святцах страдалец, а суть -
размазня. Взять Цусиму к примеру:

Опасение есть - утомит
мой попутчик меня. В самом деле:
говорит, говорит, говорит -
без умолку молотит емеля.

Впрочем, поезд на то и плацкарт.
Убивающий время в дороге
подкидной никудышный азарт.
С верхних полок торчащие ноги.

Запашок перебить коньяком -
в самый раз, закусить, покалякать,
погрустить, постучать кулаком
по столу, сквозь соленую слякоть

восклицая: 'И впрямь широка!
сколько в ней: Эх!' Видавшие виды
кучевые плывут облака
над ландшафтом страны Атлантиды.

***

Кругом измена, трусость, обман.
Н. Р. 2 марта 1917

Не жалоба, но что-то детское: жалость
к себе самому и обида, и стыд.
Короткая запись в тетради осталась.

:Вселенской враждой, словно оспой изрыт
тот март мировой. Прекратились атаки.
За веру, царя! - поищи дурака.
Россия в суконном сыреющем мраке
с крестами, листовками. До мужика -
с винтовкой, в лаптях, в задубевшей шинели -
быстрее доходит: 'долой' и 'домой'.
В окопную глину под ливнем шрапнели
поглубже бы вжаться покуда живой.

Дорога на Псков. Тупиковая ветка.
Кривые заборы, сараи, кусты.
Пронзительный взгляд венценосного предка
(портрет на стене) добивает: 'Эх, ты!'
Полковничьи нынче не блещут погоны.
В начале эпохи немого кино
сливается ночь с опереньем вороны
на станции с гиблым названием - Дно.

Омск, декабрь 1918 год

Семь футов под килем! Увы, адмирал,
для крейсера, яхты, корвета
напутствие это: Полнейший аврал
в стране - чрезвычайка, советы.

В рабочих мозолистых штык РККА
ладонях сжимается крепко.
Буржуям грозящая с броневика
вождя пресловутая кепка.

Ленивого люмпена пыльный картуз,
строителя нового мира.
Застыл желатин желтоватых медуз
в углах продувного сортира.

Куда же нам плыть в этих снежных степях?
Крепчает сибирская стужа.
От кухни солдатской денщик второпях
приносит Верховному ужин.

Шинельного нынче в избытке сукна
на улицах третьей столицы.
В купеческом доме два мутных окна -
грядущего злые глазницы.

Иркутский ревком, подотдел ГубЧеКа.
Глухая февральская ночка.
Последняя в деле А. В. Колчака,
свинцовая ставится точка.

***

Сенатская площадь. Декабрьский снежок
горяч вперемежку с картечью.
А годы спустя петрашевский кружок,
подполье, крамольные речи.

Ах, бедные люди, искать от добра
всеобщего нищего счастья:
Семеновский плац. Эх, пора, брат, пора!
Но все, что случится, во власти

Всевышнего или того же царя.
Раскольников, Мышкин и Бесы
и клан Карамазовых, благодаря
сибирскому тракту то лесом,

то полем: пребудут, смущая умы.
Грядущие светлые дали
не так уж светлы, убедимся и мы.
Но это потом, а вначале:

стена крепостная вблизи Иртыша,
протяжная песня парома.
Свечой озаряла живая душа
расщелины Мертвого дома.

***

И цепь существ связал всех мной:
Г. Державин

Уже не зверь, еще не птица,
в историю давненько влип
закладкой в каменных страницах -
зубастоклювый прототип
вороны.
Как-то бог от скуки:
А может Дарвин и Ламарк,
устроившие по науке
де-юрский первобытный парк?..
По лестнице витой все вместе
в броне из костяных пластин,
с хвостом дельфина, в грубой шерсти:
И, наконец, совсем один.
Один на высшем пьедестале.
Все остальные там - внизу.
Как будто навсегда отстали:
клыками клацают, ползут,
без мысли прозябают в тине,
не ведая, что связь эпох -
невиданное чудо в глине:
'Я царь - я раб - я червь - я бог!'

***

Отдыхающему в траве

Пусть отдохнет пока, ведь лето, слава богу,
не кончилось еще, не сгорбилась трава.
Где ветерок листвой играет понемногу,
бездомная к земле приникла голова.

Два муравья во тьме бездонного кармана.
Не поживиться им в махорочной дыре.
Еще один наверх с отвагою Руслана
метнулся, но застрял в колючем пустыре,

в щетинистых кустах непроходимых истин,
растущих на плодово-ягодной крови.
В тысячелетье раз цветет тысячелистник.
Произнести слова на языке любви

успеть бы. Этих слов ему и не хватило,
как большинству из нас, как тем, кому знаком
не праздничный изгиб хрустального бокала,
а липкий край стекла с единственным глотком.

Последние деньки: - лишь пригубить осталось.
Прохожий, проходи. В том нет твоей вины.
Не утомляй себя потугами на жалость.
Молочно-пенный след заветренной слюны

из памяти твоей исчезнет очень скоро.
Ведь не тебе дано, занюханый рукав
щекою придавив, в бессилье Святогора
дыханьем омывать тугие стебли трав.

Неопалимый куст божественной природы
обняв, средь бела дня вольготно лечь костьми,
за всех за нас достичь немыслимой свободы:
проспаться и успеть: открыто до восьми.

Новый Гаврош

Черепаховый сумрак увечный,
залегающий вдоль теплотрасс.
Под землею жилье человечье:
винный ящик, протухший матрас.

Чтобы выжить, живое стремится
к теплокровной приникнуть трубе.
Вхолостую окурок дымится,
зависая на пухлой губе.

Что же делать с путевкой горящей?
Ни обмен совершить, ни возврат.
Так устроено: рай в настоящем
невозможен - привычнее ад.

Ни Макаренко, ни Песталоцци,
ни железный Дзержинский помочь
не смогли. Бледный стебель в колодце
заливает кромешная ночь.

Вот такие недетские прятки.
Барабанит в висках: ту-ки-та.
Пыльным войлоком душные складки
темнота собирает у рта.

Тихий ужас: крысиные гнезда,
серобурокоричневый мех.
Ниже некуда. Кончился воздух.
Чтобы выжить - скорее наверх.

На свету в разномастных обносках
режет правду киношная ложь:
'Дядь, а дядь, угости папироской', -
скалит зубы чумазый гаврош.

***
Младенец, ангел: Ясный голубиный
взгляд. В золотисто-пепельном сиянье
волос волнистых чистый беспорочный -
лубочный (в этом-то и прелесть) облик.
Как будто на дореволюционной
рождественской открытке херувимчик.
Ему - нет ей - ну годика четыре
на вид. Хотя весьма условен возраст
небесного созданья. Но земное
происхожденье выдает фигурка
в полуспортивном светлом трикотаже
с аляповатым штампом: World for children.
Слегка робеет, но подходит незаметно,
как будто между прочим, - ближе, ближе, -
к нам, пьющим пиво, сквернословящим, курящим.
Не бойся! Чем бы угостить? Остатки чипсов -
хрум-хрум - в хрустящем масляном пакете.
У одного из нас дежурная конфета
в кармане завалялась, словно память
о прошлой жизни, ролью семьянина
обремененной и любовью к дочке:
Еще шажок. Но, угостившись, не уходит.
Ресницы долу и смущенно ножкой водит
туда-сюда по стеклышкам, окуркам,
по земляному мусорному слою,
оставшемуся от мужских (да и не только)
компаний, отдыхавших здесь культурно.
Ах, да! Хмельные недогадливые дяди.
Ни жареной картошкой, ни печеньем
не соблазнить уже. Дитя косится
на плавные зеленые изгибы
пустой бутылки в скользкой свежей пене.
Не бойся! Ну иди сюда, бери же:
Ладошки, пальчики молочные, но цепко
за горлышко хватают. И вприпрыжку
бежит наш ангел радостный с добычей.
Свет золотистый удаляется и меркнет:

Находка

Бестужев-Рюмин, Муравьев-Апостол, Пестель,
Рылеев, Каховский - все в сборе. Господа,
какая встреча! Но в каком-то странном месте.
Воистину никто не думал, не гадал.

Очередная казнь: не виселица и не
костер. Хотя толпы приличней был бы рев,
чем тишина и тлен. В пыли и паутине
унылый жалкий вид. Ах, Герцен, Огарев!

Когда бы знали вы, что недорослю Вове,
свершающему свой бездумный скорый суд
(рейд с мусорным мешком), ваш воплощенный в слове
до лампы Ильича пропащий скорбный труд.

'Да разве можно так?! - согбенная фигура
под тяжестью томов, - Спина болит - беда', -
праправнучка кряхтит. Спасибо, баба Шура,
спасла. Гори, сияй 'Полярная Звезда'!

На полке в тесноте да, к счастью, не в обиде.
Факсимильный мундир вплотную к Бовари.
Пора бы, господа, пора - в каком мы виде! -
снаружи пыль стряхнуть, зажечь огонь внутри!

***

Из гаража иду или в гараж:
Практически в любое время суток
попутный не обходится пейзаж
без парочки дежурных проституток.

Вблизи высоковольтного столба
покуривают, вахту коротая.
Древнейшая профессия, судьба,
работа - не соскучишься - живая!

Путь тормозной и шаркающий след,
и стоп-сигнал давно уже не яркий.
С возможностями скромными клиент,
как правило, отечественной марки.

И Чехов в свое время и Куприн
отдали должное согласно прейскуранту,
недобрый опыт сумрачных глубин
надежно присовокупив к таланту.

В овраге, на обочине, на дне
писательские цепкие заметки
с натуры. Обитаемо вполне
пространство ниже нулевой отметки.

С усмешкой смотрит уличная мисс:
слабо, мол, на такое приключенье?
Эммануэль, черт подери, Таис!
Домашнее заданье, сочиненье:

как провела я лето: за рубли
приговоренная стоять в наряде,
за школьным стадионом, где в пыли
окурки в перламутровой помаде.

***

В. Розанов на Невском так вполне,
научно-познавательные рамки
не преступая, мог и о цене
спросить, узнать какой процент для 'мамки'
и за квартиру сколько надлежит.
Охотно в разговор вступали 'жрицы'
со старичком, профессором на вид -
такой забавный. Как не поделиться!
Поговорить о странностях: пока
клиентов нет. Закуривай, папаша -
бородка клинышком, сутулится, слегка.
А если 'надо' - скинем, правда, Маша?

На ощупь полз подслеповатый крот,
в продолговатых лабиринтах пола
проталкиваясь, двигался вперед,
волненье плоти трепетом глагола
в себе убив, оставшиеся дни
огромный горб (или плетеный короб?)
таскал с собой. Куда ни поверни -
опавших листьев непочатый ворох.

***

В темных лаврах гигант на скале, -
Завтра станет ребячьей забавой.
И. Анненский

Арапчонка завез и табак,
ввел в одежде немецкую моду,
'ассамблеи', андреевский флаг.
Чертов корень, не виданный сроду,

потеснил золотистую рожь.
Чуя тайное 'Слово и Дело',
раздобревшие ляжки вельмож
мелкой дрожью дрожали. Терпела

Русь Святая державную блажь.
Высока корабельная рея.
Словно бритва заточен палаш -
инструмент палача - брадобрея.

На расправу привычен и скор.
Между делом - 'Содом и Гоморра',
'всепьянейший разгульный собор',
расплодившихся ряженых свора.

Шкипер, плотник и токарь и швец:
На военной дуде под Полтавой
так сыграл! 'Тут-то мне и: конец', -
швед решил, двоеперстие правой

поднося к побелевшему лбу.
Жилы рвали до смертного пота
мужики, проклиная судьбу,
чтобы Санкт-Петербург из болота,

словно призрак, пугая наяд,
появился, страдая одышкой,
ихтиандр, двоедышащий гад:
Чтобы после со шляпой подмышкой

Медный всадник, покинув коня,
перебрался на Заячий остров,
сел, устало вздохнул. Ребятня
ни царей не боится, ни монстров,

за рукав ухватить норовит,
то за нос, то за ухо потрогать,
несмотря на болезненный вид
истукана, запреты и строгость, -

на колени взобраться: Привык
к смеху правнуков, к шуму: А если
только этим и счастлив старик
в инвалидном шемякинском кресле?

На бульваре

Памятник на сумрачной аллее.
Одиноко. Холодно. Знобит.
Отпускную вспомнишь эпопею:
Омск - Москва - Санкт-Петербург: транзит.

Ну не вышло. Ну не вышел: В этом
есть свое сермяжное зерно.
Много вас - таких: А быть поэтом -
это значит!: То-то и оно!

Впрочем, вряд ли здесь - у пьедестала
тайный смысл уловишь между строк.
Золотистый с кровеносно-алой
сетью жилок кружится листок.

Плавно опускается под ноги
тихая осенняя звезда.
Сходятся, расходятся дороги,
люди, судьбы, годы, города.

В третьей, как и в первых двух столицах,
тот же камень - памятный гранит.
А душа теплеет над страницей:
Иннокентий, Павел, Леонид.

***

За несколько часов до Рождества
немного светлой грусти и слова
сочувствия, сусальные псалмы,
сиянье свеч внутри кромешной тьмы.

В шитье роскошном патриарших риз
не обнаружить белых нитей из
пеленок, плащаницы. По делам,
как сказано: отмщенье аз воздам.

Шаг в сторону. В соломенном углу
устало притулился на полу -
се человек, который вне игры.
В мешке дырявом все его дары.

Морозный луч мерцающей звезды
запутался в лохмотьях бороды.
Не из волхвов и явно не пастух.
Пускай он спит. О нем не надо вслух.

Белка

Как облачко серое с рыжим:
по древу летучий дымок -
к ладоням. Еще чуть пониже -
на бережно-белый снежок.
Нет, нет - не поймаешь! Не мышью,
но мыслью обратно наверх.
Никак не привыкнуть к затишью:
Зеленый игольчатый мех.
Прозрачная пауза вдоха
среди серебристых стволов.
И выдох:
И, в общем, неплохо
порой обходиться без слов,
не зная, в какое мгновенье,
в каком заповедном лесу
морозное тихотворенье
поддержит тебя на весу.

***

Всюду себя чужим
Чувствовал постоянно
К. .Ваншенкин

Вий чует, кто тут есть чужой.
И веки поднимать не надо.
Ату его! Нечистых стадо:
рога, копыта, жуткий вой,

гримасы, хрипы, скрип когтей:
Граница судорожно мелом
проведена. Душой и телом
спастись бы, скрыться от чертей.

Гроб с ведьмой прямо к потолку
взмывает. Брошены поводья.
Гуляй, бесовское отродье,
до первого ку-ка-ре-ку.

Вот только б не сойти с ума.
До первого луча по кругу,
по кругу: Замертво с испугу
не рухнуть бы, как тот Хома.

***

На птичьих костяных ноздрях
остался влажный след дыханья,
когда закончился обряд
средневековый: Трепыханье
незрячих крыльев, рвущих мрак,
расшатанный обрубком красным.
Последний судорожный шаг,
опору ищущий напрасно.

В шелк синий неба вшит узор
из веток яблони. Край крыши,
резьба оконная, забор,
пучок травы в кирпичной нише
фасада: - вниз наискосок
закатывался день под веко.
Тускнел зрачок и в нем сапог:

Почти такой иного века
из свежеструганной доски
вознесся в виде обелиска.
Лоб, обмелевшие виски
бледнеют. Белое так близко
от черного. Почти поту -
сторонне: ротозеи в шляпах
и мир, летящий в пустоту,
и дерева смолистый запах.

11. 09. 2001

:всегда ли стеклянная стена будет охранять пир
сказочных этих животных и не придут ли неведомые
люди, которые сейчас жадно глядят из мрака,
выловить их в аквариуме и съесть?
М. Пруст

Площадка смотровая, - решено, -
здесь быть должна, где 'близнецов' останки
не убраны. Потрясное кино!
Весь мир на две стеклобетонных банки -

Смотри! Смотри! - таращился. Куда
там самым звездным войнам Голливуда.
В аквариуме мертвая вода.
Кошмар намного зрелищнее чуда.

Стеклянная стена, как водопад -
Пошла! Пошла! - глотая все живое.
Дымящийся слезоточивый ад -
один котел для труса и героя.

Искусственный отбор. А что потом?
В ответ - молчанье Дарвина и Брема.
'Свобода' стынет соляным столпом,
как символ старосветского эдема.

Не важно, кто был 'против', кто был 'за'.
Все с плеч Земли, как лишняя обуза, -
и с хищным блеском жадные глаза,
и челюсти с воздушной кукурузой.

Самоубийственный голодный ген.
Единым облаком взмывающие души.
Когда-то рухнул Рим и Карфаген
само собою должен быть разрушен.

***

Одним из киллеров была женщина.
Из показаний очевидца

Поодаль волчий накат капота,
стальная серая масть 'Ниссана'.
Организованно шла охота.

:Прием излюбленный Мопассана:
chercher la femme по кольцу, заколке.
Пусть фронт любовный, пускай пороки,
измены - Жизнь!
Но, увы, не волки
в прицеле точном. К сему вещдоки:
две гильзы, мутные отпечатки:
Смерть - имя женское.
Фотовспышка,
блеск вороненый: Остались в книжках
улики прошлого: брошь, перчатки.

Прогулка в погонах

А все-таки жаль - не дошел до Сибири,
в отличье от автора, бравый солдат.
Так точно! - тот самый, с добрейшими в мире
гляделками, в грубой шинели до пят.

По бывшей Тюремной, по 'Армии пятой'
казарменно-кирзовая колея
в пушистой золе утопает. Помятый
счастливец, сивушного небытия

хвативший, блаженно сопит у забора
на зависть тому, кто: Воочию тут
граница свободы проходит. Нескоро
очнешься, забудешь привычный маршрут:

по Тарской, по Тарской вдоль бдительных вышек
в кандальных цепях за этапом этап.
Закормленный голубь воркует на крыше
казенного дома с названием 'штаб'.

Живые и рядышком мертвые души.
И лезвием бритвы грозит егоза.
Товарищ майор, чтоб не съехать с катушек,
есть средство: невинно таращить глаза.

Так точно! - навытяжку. Есть! - циркуляру.
И пальцы у форменного козырька.
В одном лишь спасенье - со Швейком на пару
ресницами хлопать, валять дурака.

***

Очередной этап. Цыплячья шея
из серого торчит воротника.
Пока еще в услугах брадобрея
нет надобности юному ЗК.

Горячий луч на стриженой макушке
и розовеют уши на просвет.
Какие уж тут могут быть игрушки!
Большой уже, пора держать ответ.

Как 'Отче наш' - статья, начало срока:
А до звонка двузначное число.
Не школа здесь, не смоешься с урока,
не пропихнешь 'хозяину' фуфло.

Не спрячешься, не двинешь на попятный.
Несовершеннолетние пути
остались в прошлом. 85-й
пошел на 'строгий'. Господи, прости.

Секунды гулко барабанят в череп,
так точит камень мертвая вода.
Когда же время перевалит через
все эти годы? Выйдет срок когда?

***

Не пожилось старику со старухой.
Шутка ли - в семьдесят шесть
стать арестантом. Выставил ухо,
щурится слепо. Бог весть,

сколько всего бедолаге осталось.
Накрепко замкнутый круг
не разомкнет бесполезная жалость.
Может быть сразу на крюк

петлю из крепкого корда приладить?
Сдавит за милую ду:
Бабка квашню завела на оладьи,
чай закипает:
Иду:

Подъем

Выходи, если жив, выбивая табачную слизь
под подошвы теней, поневоле бредущих бок о бок.
Оказалось: так просто стирается прошлая жизнь
повторением дней, номерами отрядных коробок.

Вымывающий зрение яростный свет фонаря.
Слышишь, время твое из порожнего льется в пустое.
Среди сотен таких же заложников календаря
помни имя свое, выбираясь из серого строя.

Сколько зим, сколько лет в тупике от стены до стены
промотать суждено на бессонных зрачках караула.
Ледовитое лезвие ветра, о камень луны
истончившись, как бритва, небритые пробует скулы.

Все, что стало тобой, на затертый картон перешло
и живет по закону хрипящей и лающей жести.
Под свалявшейся ватой душа сохранит ли тепло?
Растворит ли в себе горький привкус трагической вести?

Видишь там - высоко, высоко остывает звезда.
Умирающий луч много лет как покинул останки.
Он потухнет внезапно, и ты не заметишь, когда
над тобою сомкнутся прощальные волны 'Славянки'.

Фотопортрет

Памяти Аркадия Кутилова

Если б знал, что на сцене стоять,
причесался бы. Ешки-матрешки! -
За меня здесь дают двадцать пять.
А когда-то замызганной трешки
не хватало до полного сча:
до желанного самозабвенья.
Эх, привычка к дефектным вещам! -
Жизнь сама: Только стихотворенья -
исключение. Значит и я
весь не умер, стою перед вами.
Возвращенье из небытия
передать невозможно словами.
Звездный час мой! 'Скелетом звезды'
я вернулся, Бомжа, лоботряса
человечьи остыли следы.
Но стихов моих сочное мясо
жуйте жадно. Налейте вина.
Под морозным раскидистым небом
я вернулся. Ты слышишь, страна?!
Ешь меня с крупной солью и хлебом.
Я пришел. И плевать, что плевал
кое-кто в мой колодец в те годы.
Разве умер священный Байкал -
совершенное чудо природы?
Наливай и вперед, на таран!
Солнцедара пузырь, как граната:
Впрочем, хватит. Отставить стакан.
На костюмчик мой вряд ли заплата
подойдет: этот броский ярлык:
знаменитый, великий: Награда -
закопали всего лишь на штык.
Землекопов казенных бригада
торопилась. Что ж, ближе к траве,
к мелким божьим букашкам и птицам.
И впервые легко голове,
нет желания опохмелиться.
Вещий сон накануне: мы все
снова вместе. Побег из неволи
удался - босиком по росе,
белоснежным ромашковым полем:

***

Ровесник мой похож на старика -
на лавочке сутулится. Давно ли
был бойким молодцом? Не мог никак
угомониться, хулиганил в школе.
И во дворе мамаши за детей
тряслись: смотри, не связывайся с этим:
Окончившему уличный лицей
пришлось в закрытом университете
осваивать нелегкий курс наук.
За давностью на жизнь прошла обида.

В подъезде утром деревянный стук -
старуха-мать выводит инвалида.
'На воздухе, на солнышке побудь,
а я пока за молоком, за хлебом:'
Бессильной тростью не перечеркнуть
под ноги опрокинутое небо,
осенний тихий золотистый свет,
задумчивую горечь листопада:
Ровесник мой, так сколько же нам лет
осталось?.. Не загадывай, не надо:

****

Мой дом - не крепость, а пещера
с наскальной живописью стен.
Наивный пыл миссионера,
попавшего в туземный плен,
в доисторическое время.
В клубах пахучей анаши
неподдающееся племя -
хоть кол на голове теши.

Кайфующим - что в лоб, что по лбу.
Как дважды два, входя сюда,
нарваться на: а не пошел бы,
ты дядя, сам знаешь куда.
Иду: Плевки, пивные банки -
дикорастущий натюрморт.
К сему: 'подруги лизбиянки',
'Анжелка сделала аборт':

Панели ужасом и болью
испещрены, страшны, как весть
рожденных замертво, в неволе
взывающих: мы были здесь!
И я лет пять молю, взываю,
швыряю бисер, как горох,
о те же стены. Видит Бог,
как я завидую Маклаю!

Апрель

1

На льдистой апрельской кромке,
едва удержав сапог,
за быстрой водой вдогонку
пустился бы, если б мог.

Как тот капитан отважный -
зови его, не зови -
приладил листок бумажный
к дощечке - корабль, плыви!

За щепкой ныряет щепка,
бежит за волной волна.
К той мачте прикручен крепко,
ты слышишь: весна: весна!

2

Не кожу - всего лишь одежду
меняешь, когда припечет
апрельское солнце, надежду
принять заставляя в расчет.

Не споря о моде, о вкусах,
спеша в суете городской,
на встречных расходишься курсах
с красавицей очередной.

По нотам, отчетливо звонко
звучащим, узнаешь - она! -
пленительная незнакомка,
загадка на все времена.

И, что б ни твердил прошлый опыт,
опять принимаешь, как дар,
подковок цепляющий цокот
о влажный еще тротуар.

***
Угол Ленина и Пролетарской.
Нелегко в одночасье навек
распрощаться с утраченной сказкой,
где так вольно дышал человек.

Ненавязчивое назиданье,
обращенье к минувшей поре -
покосившееся изваянье
за кустами на заднем дворе.

Все проходит, выходят из моды
декорации прежних времен.
На задворках в общенье с природой
долгожданный покой обретен.

Здесь кошачьей породы проныра,
отдохнув после мартовских ид,
за воркующим символом мира
в напряженном азарте следит.

Облепиховым глазом косится
сизокрылый - заметил врага.
Вороватых шагов вереница
и прыжка холостая дуга.

Здесь калитка с предательским скрипом,
неизменным во все времена.
И скамья с отдыхающим типом
из народа. Родная страна

распустившейся нежностью вербы,
золотистой пасхальной пыльцой
здесь подлечит усталые нервы,
материнским светлея лицом.

Словно в зеркало, в синее блюдце
небо смотрится после дождя:
Неужели смогли разминуться
с направляющим жестом вождя?

Марьяновка
04.04.04.

Бессюжетное

Соглашусь, что сюжет неуместен
и порой даже вреден в стихах.
Бессюжетна весенняя песня,
затерявшаяся в облаках.
Бессюжетен закрученный лихо
первой ласточки вольный полет.
Бессюжетно становится тихо,
бессюжетно приходит черед.

Смех и слезы, печали, капели -
все на свете, во сне, наяву -
бессюжетно. Без видимой цели
летний дождь омывает листву.
Было время: хотелось интриги
неожиданной, смелой: Увы,
не случилось. Прочитаны книги
типа 'Всадника без головы'.

Острый, вечный, типичный, бродячий -
сколько их! - выбирай - не хочу.
Лучше так: наугад, наудачу,
золотому навстречу лучу:
Ни с того ни с сего обнаружить
бестолкового счастья следы:
Сколько неба в распахнутой луже!
Сколько лирики чистой воды!

ГЛЯДЯ ЧУТЬ ДАЛЬШЕ

***
Мы глубину придумываем сами -
в осенних лужах, в небе, в зеркалах,
в расширенных бессонными часами
внезапно близких пристальных зрачках.
Так смотрит ангел в самые потемки
души. Мерцают звезды, ночь тиха:

Из глубины пульсирующий тонкий
луч узнаванья колыбель стиха
качнет. Лишь свет и музыка по сути
нам остаются от былых щедрот,
в неумолимо тающей минуте,
вблизи летейских пограничных вод.

***

Поселиться листочком на древе,
улыбаясь, вдыхать CO2,
строить глазки и рожицы Еве,
ненароком подслушать слова
искусителя. Ах, он ползучий! -
тихо шепчет на ушко: сорви
наливное. Единственный случай -
прикоснуться к запретной любви.

А потом пусть грозит небо злое.
Кто-то свыше вершит скорый суд.
Со скамейки поднимутся двое,
по дорожке, обнявшись, пойдут.

От тоски станешь сохнуть и вянуть.
Впереди безысходность и мрак.
На холодный асфальт, словно пьяный,
упадешь, будешь чувствовать как
в затухающем пульсе запястья
хлорофилл превращается в медь.
Все сбылось, значит можно от счастья
в опустевшем раю умереть.

Домино

Старости страсти вокруг стола:
вовремя 'отдуплиться', скинуть
камень ненужный, 'забить козла'.
Нынче, похоже, ничья взяла.
Пепел по ветру летит, зола,
крепкую серебря щетину.

Неумолимой навис цейтнот
тучей по ширине заката.
Солнечной плазмой залитый грот
створки вот-вот, как моллюск, сомкнет.
Перистый дым полосой плывет
в сторону, где земля поката.

Кончится летнее домино
возгласом тупиковым: рыба!
Осень полощет листвы рядно,
веткой кленовой стучит в окно.
Глядя чуть дальше - в 'темным-темно',
вымолвишь: и на том спасибо.

***

Хорошо, когда дым многослойный
неподвижен над крышами хат.
Вперемешку березовый, хвойный,
горьковатый его аромат

оседает истомою банной.
Заготовлены веники впрок.
Утомленному душем и ванной
в самый раз на дубовый полок -

отойти от похмельной закваски
в жарком духе целебной парной,
в тридевятое царство, как в сказке,
воспарить благодарной душой.

А потом, сунув ноги в опорки,
среднерусскому деду под стать,
от забористой щурясь махорки,
на завалинке смерть поджидать.

***

Умерь-ка свой суетный пыл.
Здесь время течет по-другому.
Морозец слегка прихватил
волос поредевших солому.

Не весел лежит новосел.
Снежинка на лбу задержалась -
не тает. Ну вот и пришел.
К чему посторонняя жалость?

Неловкость, смятение и
стыдливая тайная нота:
'Я жив!' - сознаешься в любви
к себе, провожая кого-то.

Который по счету с куста
слетает листок опаленный?
Нагрянувшая глухота
и мрак, бесконечно продленный,

землистый: Червям да кротам
раздолье во тьме непролазной.
Бобок бы какой-нибудь там
затеять, злословя о разном.

Все кости промыть добела
друг дружке - на то и соседи! -
стремясь к возвращенью тепла
в бессрочной загробной беседе.

Чтоб только о жизни, о ней -
единственной, неповторимой -
под шелест весенних ветвей,
дымящихся зеленью зримой.

Друзьям

1

Памяти Валеры Тришина

Стальным леденцом угостившись с утра,
в оглобли привычно ступая,
потянет телегу с родного двора.
'П-а-шла, твою мать, неживая!'

На крепком словце, на скрипучем ходу,
с туманом, осевшим в глазницах,
не тройка в две тысячи первом году
несла нас, тем паче, не птица.

На пегой кривой не объехать судьбу.
В траве васильки да ромашки.
Репейный торчит вместо челки на лбу
колтун у кобылы Наташки.

Россия! - Покос за погостом в объезд,
супонь сыромятная, вилы:
По этим местам почерневший свой крест
влачить суждено до могилы.

Борисовское
Июль 2001

2

Памяти Николая Шалагинова

Сорока-белобока пролетела,
с ближайшей ветки снежную пыльцу
смахнув хвостом. Чернее нет пробела,
когда нельзя по твоему лицу
узнать: где ты? В каких теперь пределах

твоя душа? Тепло ли ей? Легко ли
морозное пространство обживать,
не ощущать ни радости, ни боли,
в привычной форме не существовать?
В какой тогда? Ответит кто? Доколе,

уйдя в кору земную, с мерзлой почвой
твой облик будет составлять одну
субстанцию? Из бесконечной ночи
вернешься ли в дневную тишину,
простроченную голосом сорочьим?

Январь 2005

3

Памяти Игоря Сверчкова

1
Стакан компота с утонувшей грушей,
вкус манной каши - призрачный каркас
воспоминаний, прочно наши души
скрепляющий. Блаженный тихий час! -

когда пружин кусачие спирали
укрощены матрасом, в тишине
чуть всхлипывая, снова замирали.
Потом мы шли куда-то, как во сне:

Прохладное прикосновенье круга
пониже спин. Здесь в кафельном углу
нам голос был: Ах, вот вы где, два друга!
Вставайте живо. Ну-ка марш к столу!

Январь 2005

2
Последнее свидание

А я бы водки выпил, чтоб уснуть
в дурдоме этом. - Извини, дружище,
не принесли. Теперь уж как-нибудь
перебивайся на больничной пище:

то каша, то молочная лапша,
кисель да чай. От бледного омлета
уже тошнит. Когда болит душа,
плевать на все врачебные запреты.

Как ни крути, не миновать судьбы,
ни этой боли, хоть порой казалось,
лекарство есть: боярышника бы! -
снимающего смертную усталость.

Не принесли: а жаль: а то бы я:
В последние отпущенные сроки
вошли слова твои и воробья
у наших ног беспечные подскоки.

Вокруг да около. Ну, хоть бы по глотку!
Призывно мелочь звякнула в кармане.
Ты грустно свистнул дырочкой в боку,
как ёжик, исчезающий в тумане.

Январь 2006

4

Ожог

Александру Семененко

огненного искушения, для испытания
вам посылаемого, не чуждайтесь, как
приключения для вас странного
1-е Петра гл.4.ст.12

Огнеупорная испарина
сочится болью, хоть убей.
Но шутишь все: теперь, как Шариков,
перебинтован до бровей.

Бесовское отродье с факелом:
за вспышкой - чернота, провал.
Но что поделать с этим ангелом!
Хранитель хренов - прозевал.

Очнулся: люди в белом, скорая
в БСМП на полпути.
А в небе голубом над городом
душа бесхозная почти.

Кого теперь привлечь в ответчики
за огненный зигзаг судьбы?
За фактор слишком человеческий,
за то, что материал трубы -

не сталь, не медь, а сплав титановый.
Технолог, черт его дери!
За муки Сцеволы, Джордановы,
за все, сожженное внутри -

терпи. Гони все мысли глупые,
пророчества, дурные сны.
Витает под небесным куполом
молитва и мольба жены -

правдивей чем чистосердечное
признанье первое в любви,
сильней чем клятва подвенечная:
живи, пожалуйста, живи:

май 2004

***
5

Константину Шалагинову

Ироничная эта бравада.
Убаюканный крепким словцом,
то ли спит, то ли дышит на ладан
современник с пропитым лицом.

Лопухи, лебеда да крапива.
Самогонщица в долг не дает.
Потому-то и лег некрасиво -
ей назло - возле самых ворот.

Мол, испорчу барыге веселье,
покажу: от ворот поворот.
Всем скажу, что для крепости в зелье
подсыпает куриный помет.

Будет знать!.. С огнедышащей фразой
на устах так и рухнул пластом.
Глубоко закатившимся глазом
что-то ищет в пространстве пустом.

Что-то страшное снится, похоже.
Одинешенек, всем поперек -
он хрипит, но никто не поможет:
не нальет - ну хотя бы глоток.

Мимо, мимо: - чекушка в кармане
на обмен и рубли на пропой -
пробираются пети и вани
днем и ночью народной тропой.

Чертыхнувшись (проход слишком узкий)
завсегдатай озвучит пароль:
Боже мой, как же это по-русски! -
за усмешкой кромешная боль.

***
6

Александру Пугачёву

Бабье лето для 'девы' - лафа,
если 'дева' - мужчина в расцвете.
Листья ивы в воде, как плотва,
косяком заходящая в сети, -

как года: Ячея велика,
если дело о пятом десятке.
Над рекой облака, облака
в живописном плывут беспорядке.

Костерок разведем, для ухи
котелок приспособим. Дружище, -
да простятся все наши грехи, -
здесь душою светлее и чище

мы становимся. Над головой
серебрится, летит паутина.
Пятипалой звездой золотой,
клен приветствует блудного сына.

Винтокрылое кружево в честь
возвращения - лучший подарок.
Снова жизнь начинается здесь -
от листа, от винта, без помарок.

Клин - Омск
Сентябрь 2003

Полустанок

Откос отчуждения. Ветер,
пропитанный запахом шпал.
Места существуют на свете
с названьем 'куда я попал?'.

Гремит потревоженный гравий.
Избушка, за ней огород
с подсолнухом в желтой оправе.
Кто-кто в теремочке живет?

Молчанье. В местах этих, к слову,
легко потерять счет годам.
Гусей завести и корову,
отмашку давать поездам.

Душа здесь остаться готова,
отбросить скопившийся хлам,
клокочущим горлом немого
стремясь к несказанным словам.

***
:А воздух! - хоть зачерпывай горстями,
греби, плыви, глотая впопыхах
смолистый дух под темными ветвями
столетних елей, сосен. Вдох и взмах
у самой кромки озера лесного.
Какая благодать в глухом краю!
Богатыри с картины Васнецова
вот-вот сойдут на горе Соловью-
Разбойнику. На сумрачной опушке,
как вещий знак, дарованный судьбой,
летит последний позывной кукушки
и облако в прорехе голубой.

Муромцево
Июль 2002

***

Вот так доживать, на дырявый плетень
махнув обречено рукою.
Очнувшихся кленов растущая тень
колышется над головою.

С листвой шелестящей вести диалог,
не тратя усилий напрасно,
а прочее все: вспомни давний урок,
прописанный Экклезиастом.

Затем, что иные потуги смешны,
отрезок отмеренный краток.
Поди разыщи позапрошлой весны
неслыханно щедрый задаток.

Пора возвращаться на круги своя,
долги отдавая природе.
Как перистые пламенеют края!
Как ноет спина к непогоде!

Пускай эту боль невозможно унять.
Пусть ставень висит кривовато.
Ах, если бы знать: все вернется опять,
опять повторится когда-то!

***
Из хрустящего выпив стаканчика,
приподнявшись на винных парах,
грусть моя, как судьба барабанщика,
прописалась в окрестных дворах.

Глядя в душу глазницами впалыми
с нехорошим внутри огоньком,
осень листьями желтыми, алыми
крутит, вертит в саду городском.

Сколько их, на обочину брошенных,
в суматошном несется кругу,
меж асфальта зерном и подошвами
превращаясь по ходу в труху.

Только пепел сырой цвета беличьей
зимней шубки на месте костра.
остается. 'Пушниной', по мелочи
промышлять начинают с утра,

за чекушки, паленые соточки,
за горючую меру вещей
опускаясь привычно на корточки,
и вообще,
и вообще:

***

От Круговой по прямой до 'Косого':
Вывеска пляшет под стать.
В яркий неон воплощенное слово
просто устало летать
с уст на уста, в темноте засветилось,
как долгожданный маяк.
Вот эта улица! Что б ни случилось -
Мамин ты наш Сибиряк!
Ель голубая, кленовая ветка.
Вниз по наклонной кривой до проспекта
Мира пылит, не спеша
просто прохожий, без имени некто,
в ком существует душа.

Тополь

Сквозь летящий снег пробираясь вплавь,
опираясь о скаты крыш,
погружаясь в сон, прорастая в явь,
сколько помню себя, стоишь.
Шелестишь листвой или, как сейчас,
в серебристом плену ветвей
тишины хранишь золотой запас
до скончанья морозных дней.

Старожил, пришедшийся ко двору,
в окруженье бетонных стен,
задубевший на ледяном ветру,
от усталости давший крен,
сколько весен, лет, с места не сходя,
набирал исполинский рост,
пил горячий свет, слушал шум дождя,
ораторию птичьих гнезд?

Неисповедимы вокруг пути,
утрамбованная земля.
Не успел при встрече сказать: прости
за безумные вензеля,
что когда-то на молодой коре
перочинный оставил нож.
Темный шрам, как память о той поре.
Остальное не разберешь.

Боль давно утихла, в душе покой.
Зимний сад или тихий ад
с душно-ватно-марлевой пеленой
родовых июньских палат?
Долгожданная грозовая тень
упадет проливной стеной.
Властелин колец, коренастый пень
обрамлен молодой листвой.

***

Мастерская инстинкта. Маршрут 'от и до'.
Механизм заведен, но остались вопросы.
На большую дорогу, покинув гнездо,
вылетают гуськом плотоядные осы.

Словно пуля отлитая, жук-плавунец
канул гладким металлом в болотную воду -
в головастую жертву. Съезжает венец
на затылок в попытках постигнуть природу

ежедневных вещей. Вечный лов на живца.
Хищномордая рыба по злому веленью
жадно кружит. Улиткой линяя с лица,
мысль бессильно равна своему отраженью.

Крестовидный прицел стерегущего сна.
В светосильной сети, в навесной круговерти
бьется жалобный звон. Изумляет весна
изумрудным зрачком на безжизненной жерди.

По-пластунски ползет (а ведь мог бы взлететь)
насекомый сизиф, не страшась камнепада,
шар вращает земной. Жесткокрылая медь
полыхает в просветах заглохшего сада.

***

Темно-зеленый из ельника плотный венок -
невыносимая траура тяжесть в руке.
Разве родным объяснишь про отпущенный срок?
Как же такое?.. Внутри на каком волоске

все еще держится? Как не исчез вообще
весь этот мир: это солнце и люди, и лес?
Кроткая божья коровка на цепком плюще,
ласточки в небе: Зачем не бывает чудес?

Яркие розы и черные ленты, венки,
словно щиты, вкруговую один к одному.
Памятных слов серебро, лепестки, лепестки:
Краски живые в глаза до сих пор почему?

Парни с лопатами делают дело, спеша.
Желтая жирная, вязкая глина. В нее
разве уйдет все, что было тобой? Ах, душа! -
ласточка, божья коровка: Неужто вранье?

Из ниоткуда на свет, с теневой стороны
перепорхнула на солнечный теплый гранит
бабочка, гостья, посланница вечной весны,
вроде капустницы самой обычной на вид.

***

Остаются вещи: пальто, пиджак -
сиротеющий гардероб.
Весь владелец вышел, шагнув во мрак,
никогда не вернуться чтоб.
Там другая мода: халат, хитон
с капюшоном. Хотя душе
до одежд ли белых? Подошв картон
не сносить никогда уже.

Серый хлеб на столе, кутья, блины.
Если живы, нужна еда.
Как не чувствовать, что язык десны
чуть касается: ни-ког-да?
'Никогда' - со словцом нелегко таким
разобраться. Куда уж нам!
Посидели, выпили и засим
разошлись по своим домам.

***

Я верю, мы живем по кругу:
Б. Рыжий

Трепет листьев, шелест краткий,
ветра выдох. Ни к чему
знать, чья очередь. Загадки,
недоступные уму,
существуют. Вновь затишье.
Синеокое окно.
Чуткий сон четверостишья
с этим миром заодно,
с этим трепетом и тенью
листьев, с небом и травой
по всевышнему веленью
слит порукой круговой.

***

Светотенью дышит воздушный склон,
чуть касаясь лучом земли.
Нарастающий воробьиный звон,
в шелковистой клубясь пыли,
достигает слуха быстрей чем все
песнопения при свечах.
Горностай небесный во всей красе
ниспадает с Его плеча.

В мельтешении летних бликов есть
завораживающий покой,
глубина лазури, благая весть,
приглашающий жест рукой:
растворись в сиянье, себя забудь.
Только шепчущая листва,
только птичий щебет - молитвы суть,
остальное - слова, слова: