Сергей Прокопьев
КУКУШКИНЫ БАШМАЧКИ
Рассказы, повесть

От автора
Основа этой книги - цикл 'Рассказы на неувядающую тему'. Идея его написания возникла неожиданно. В прошлом, 2005 году меня разыскали одноклассники и пригласили на встречу нашего выпуска. Тридцать пять лет прошло с того дня, как мы окончили школу ? 8 города Ачинска, что в Красноярском крае.
В школе ни разу не доводилось присутствовать на подобных торжествах. Получив приглашение, какое-то время даже раздумывал: надо ли там быть? На институтские встречи в Казань езжу с особым чувством. Жду с нетерпением, мечтаю увидеть город юности, обнять друзей, с кем пять с половиной прекрасных лет посчастливилось быть рядом. Школа, думалось, навсегда отодвинулась в далёкое-далёкое прошлое. Оказалось, вовсе нет.
С утра, ещё в поезде, волнение поселилось в сердце. Оно усилилось с приездом в город детства, в котором не был пять последних лет, ожиданием встречи. Сразу на пороге родной школы накрыла волна эмоций и, накатывая снова и снова, держала на высоком накале почти сутки. Школа, застолье, разговоры, разговоры, пребывание в неповторимой атмосфере школьного братства. Далёкие 60-е годы приблизились, вошли в наш день. Мы были и теми, в пионерских галстуках, с комсомольскими значками, и в то же самое время папами-мамами, дедушками-бабушками, прожившими вне школы много-много лет. У каждого в биографии смерти родных и близких, сложные периоды, но мы как бы вернулись в счастливое беззаботное, солнечное, полное надежд и мечтаний прошлое, снова оказались в кругу мальчишек и девчонок, с кем прошли школьные годы.
Возвращаясь после встречи в Омск, вспоминая в поезде сверхнасыщенные событиями сутки, перебирая разговоры с одноклассниками - в них, конечно же, присутствовала тема юношеских увлечений, школьных симпатий, 'сердечных' историй нашего выпуска, - неожиданно подумал о цикле рассказов, в которых главный герой - любовь. И в центре повествования взаимоотношения мужчины и женщины, драмы, мелодрамы, комедии, трагедии на этой почве.
И как-то сразу четыре или пять задумок заняли место в цикле. Они были в 'загашнике' давно, сырые, бессюжетные, или, наоборот, сюжетная канва требовала наполнения. Рамки цикла подсказывали композицию, линию поведения героев. Более десяти лет болью жила во мне история одного человека. Время от времени напоминала о себе, горечью всплывала в памяти. Вовсе не ради того, чтобы каким-то образом лечь на бумагу. И не думал об этом. Вдруг тоже 'запросилась' в цикл.
Он начал 'подтягивать' новые сюжеты. Один, другой, третий, десятый. В каких-то сочетались драма и комедия, какие-то были выдержаны в серьёзных тонах. Лишь, пожалуй, один написался чисто в ироническом ключе. Будучи 'в теме', вспомнил факт, услышанный от Елены Николаевны Захаровой, харбинки, о юношеском чувстве своего будущего мужа к однокласснице. Произошло это у отрогов Большого Хингана на одной из крупнейших станции Китайской Восточной железной дороги - Бухэду. Влюблённые расстанутся в 17-летнем возрасте, а через 50 лет Елена Николаевна обнаружит в газете харбинцев заметку под рубрикой 'Отзовитесь, земляки', где будет указан муж, уже покойный. Искала та самая юношеская любовь, её фотографию муж бережно хранил всю жизнь. Мы встретились с Еленой Николаевной. Она рассказывала о Маньчжурии, о своём детстве и юности, о русских 'китайцах'. И возник рассказ 'Кукушкины башмачки'. Обдумывая его, решил отправить героев за цветами и вышел на тему, благодаря которой рассказ получил новое звучание и своё название. В телефонном разговоре принялся расспрашивать Елену Николаевну о цветах Бухэду. Узнал, что в окрестностях станции росли башмачки. Елена Николаевна пояснила: в России услышала другое название цветов - венерины башмачки, относятся к орхидеям. Я знал по своему детству эти удивительнейшие, ни с чем не сравнимые цветы, но в моей памяти они - кукушкины башмачки. Начал расспрашивать у друзей, с кем рос в Красноярском крае, ходил в один лес. Они: 'Ты, наверное, путаешь с кукушкиными слёзками, кукушкиных башмачков мы не собирали'. В какой-то момент решил: в памяти что-то сместилось, ведь за этими цветами не ходил уже лет сорок. Оказалось - вовсе нет. Великое дело Интернет. Есть кукушкины башмачки. Есть!
Работая над циклом, вспомнил рассказ 'Солдат производства', родившийся за четыре года до этого. Написался как-то вдруг, удивив меня своим появлением. Историю, лёгшую в основу, рассказал Александр Михайлович Тихомиров, которого называю старшим институтским товарищем - он окончил славный Казанский авиационный ровно на 25 лет раньше меня. Судьба свела нас пять лет назад, и как-то в задушевной беседе Александр Михайлович поведал случай из жизни коллеги по работе. Каюсь, 'стойку' на услышанное сразу не сделал. С ходу не вдохновил, не зажёг сюжет, имевший место в реальности. Подумалось: помещу в архив, авось когда-нибудь пригодится. Беседовали мы с Александром Михайловичем в конце рабочей недели, в солнечный майский день, ближе к вечеру. Распрощались, и только по дороге домой я понял: мне подарили сюжет. Странноватый, не совсем мой (на то время), тем не менее - почти готовый рассказ. Пришёл домой, 'завёлся' и очень быстро, на подъёме, за субботу-воскресенье написал черновик. Не без сомнений. Рассказ стоял особняком среди тем, которые заботили тогда. Включил его в книжку 'Клизмой по профессионализму'. Сейчас понимаю: он был предтечей представляемого в данной книге цикла, здесь ему место.
С волнением, уважаемый читатель, вручаю на твой суд 'Кукушкины башмачки', 'Аккордеон Страдивари', 'Сияла ночь', 'Медвежий клык', 'Адам без Евы' и другие рассказы на самую-самую 'неувядающую тему'.

МЕДВЕЖИЙ КЛЫК
Проблемы со щитовидкой давали о себе знать на лице, шее и в голосе. Говорила женщина натужно, с хрипотцой. Глаза навыкате, на шее зоб обозначился. На пятый день занятий у модного психотерапевта-целителя, специалиста по нетрадиционной медицине, она подошла к моей куме Гале, представилась Тамарой Ивановной и предложила посидеть где-нибудь:
- Если у вас есть время, конечно.
Поехали пить чай - обе на машинах - в 'Тинто'. За чаем Тамара Ивановна поведала свою историю.
- В последние десять лет Диму практически не видела. Туристские связи заглохли, на турслёты не ездила. Вдруг приходит ко мне в офис. Без звонка, без предупреждения. Вечером. Я предложила виски - отказался. Повспоминали походы. Водником Дима считался одним из лучших в городе. В Туве на Каа-Хеме у нас и вспыхнуло. Поговорили с ним под кофе, знакомых по туризму перебрали, кто да что. Минут двадцать посидел. И, уже поднимаясь уходить, попросил три тысячи долларов. На операцию. И ведь были у меня деньги: Сказала: как раз сейчас сама на мели, всё в деле. Он как-то облегчённо засмеялся: 'Нет, так нет'. Будто пустячок просил. И достаёт из кармана:
Тамара открыла сумочку, подала Гале медвежий клык на витой серебряной цепочке.
- :Дима мне его протягивает и говорит: 'Возьми, хочу, чтоб у тебя был, это из нашего первого похода. Помнишь?'
:Тува - край дикий и красивый. Сплавлялись на плоту по Каа-Хему. Дима - командор. Вёл группу из пяти человек. Тамара - чайник, до этого только и всего - 'единичку' прошла, и сразу река пятой категории сложности. Единственную женщину Серёга Басов предложил Диме, когда тот группу подбирал. Серёга - добрых два метра высоты и мужской силы - с Тамарой в вычислительном центре работал.
Дима обещал компаньонам, соблазняя в поход, хренову тучу рыбы, которую будут по пути солить и вялить впрок. А уж употреблять в пищу в самом разном деликатесном виде от пуза. Продовольствия - на кой лишнее тащить-надсаживаться, когда на месте наловить можно, - взяли в обрез. Зато здоровенную бочку под рыбу пёрли из самого Омска. На рыбацкое несчастье, на эти радужные планы Туву обложили дожди. Вода мутная, хариус не ловится. Бочка пустая аж звенит. И еда омская заканчивается с опережением графика. Дима-командор затосковал в думах: впереди две недели с хвостиком водного пути, запасы на исходе и в магазин не сбегаешь, не зря Визбор поёт: 'А республика Тува живёт без публики'. По всему маршруту всего две староверческие деревни, и те миновали. Призрак голода замаячил на горизонте. Женский монастырь будет на пути. И то за день до финиша:
Да сжалилась Тува, о которой в той же песне слова: 'По полянам ходят мишки, ушки круглые, и летающих тарелок до хрена': Тарелки не встретились, но перед Мельзейским каскадом пошёл хариус. Штук тридцать серьёзных порогов в каскаде, в награду за их прохождение появилось вкусное развлечение. Корабликами, удочками как давай туристы ловить завтрак, обед и ужин. Кораблик что воздушный змей, только на воде. От берега катамаранчик из двух дощечек оттолкнул, а к нему толстая леска привязана. На ней поводки с крючками-'мушками' из разноцветных ниток. Катамаранчик вода тащит - 'мушки' по воде скачут вкусными насекомыми. Хариус-дурачок хватает...
Веселее проходить грозные пороги с ухой, жарёхой и азартом рыбачьим. Каждый вечер на плоту разгорался спор: где чалиться на ночь? 'Нет, командор, здесь кисло - переката нет'. 'И здесь не в дугу, перекат ещё туда-сюда, но поляну бы'. Хорошо жить не воспретишь: и рыбной ловлей водники душу хотят потешить, и стоянку со всеми удобствами подай.
В тот памятный вечер спорили-спорили. По технике безопасности после семи прекращай сплав. Уже контрольное время давно миновало, компания продолжает кочевряжиться, отвергает проплывающие мимо плота варианты.
- Стоп! - проявил твёрдость командор, - за следующим поворотом, есть ли перекат, нет ли его, в дугу место или смотреть не на что - чалимся. Влетим в пороги, на ночь глядя! И покойники!
Слово командора закон согласно уставу. Место за поворотом оказалось не очень, чтобы хорошее, а делать нечего.
Причалились, разбили лагерь, Дима скомандовал Тамаре насыпать в боб (то бишь - котелок) муки:
- Лепёшки буду печь.
Тамара и сыпанула. Дима по сумеркам не понял что к чему. Добавил водички. Мешает-мешает - густо. Ещё плеснул. Опять ложку не провернуть. Полный боб налил, стало более-менее жидко.
- Ты сколько забабахала муки? - повернулся к Тамаре.
- Ты сказал насыпь, всю и сыпанула.
- Так тебя наперекосяк! Нам идти неделю, это последняя!
Поворчал Дима, да обратно муку из воды в мешок не вытащишь. Принялся на весь поход печь лепёшки. Сам. Ответственную операцию никому доверить не мог.
Серёге и остальным мужикам поручил костёр развести, дров не жалея. При свете стряпать сподручнее. Поблизости от стоянки сухостой обнаружился; заготовили мужики дров с запасом, костёр развели, хоть книжки читай.
- Всем спать! - отдал командор приказ после ужина, сам пекарить продолжает.
Спали впятером в трёхместной палатке. Впритык, поворачивались по команде, зато меньше волочь на себе при подходе к реке. Без этого рюкзаки за 50 килограммов у мужиков. Снаряжение в те времена было тяжёлое. Тут тебе и топоры, тут тебе и проволока с гвоздями...
Угомонился народ, один командор у костра. Тамара предложила свои услуги. 'Не женское дело лепёшки', - отверг помощь Дима.
В одиннадцать вечера луна из-за леса вышла. Сияющий диск на чёрном небе. Туман от воды поднимается. Оторвался Дима на секунду от стряпни, залюбовался таёжной красотой. И уловил боковым зрением движение подозрительное. Метрах в ста от лагеря коса галечная, по ней в тумане вроде кто-то перемещался. То ли лошадь, то ли лось. Не разобрать. Может, вообще обман зрения в ночных условиях видимости.
Но Грейка заволновался.
Дима прихватил в поход щенка. Ему сделали на плоту из дощечек будочку импровизированную. В первый день сплава он бегал, бегал по плоту, а потом прыг в воду.
- Человек за бортом! - Тамара панику подняла. - Стойте! Стойте!
Они с Грейкой пассажирами на плоту, мужчины на гребях, передней и задней, работают.
Начали разворачивать плот, притормаживать сплав, дабы 'человека' выручить из беды. Грейка - русский спаниель, охотничья порода, специализация - водоплавающую дичь. Вода - вторая по родственности стихия, не утонет, в уши воды не наберёт, специально длинные висят. Подплыл к подставленному борту, без паники забрался на настил, отряхнулся. Инцидент исчерпан, сплавляются водники дальше. После обеда пёс повторил фокус с прыжком за борт на полном ходу.
- Чё с ним? - удивился Дима. - Жарко что ли?
- Сдаётся мне, - предположила Тамара, - таким макаром нуждишку справляет. Стесняется на корабль гадить.
Грейка, когда Дима заметил движение на косе, тоскливо заскулил из палатки. Как ни щурился Дима в ночь, как ни 'наводил резкость', ничего не разглядел на косе. Кто там ходит? Кому не спится? Подбросил сушняка в костёр, закончил с лепёшками и полез в палатку. При этом растолкал Серёгу, своего постоянного соседа по ночлегам, чтобы освободил немного места на постели, а то разлёгся на спине: С другого бока Тамара была, её Дима постарался не тревожить.
Серёга спросонья спросил:
- Командор, всё хоккей?
- Ага, лепёшек наделал. Но кто-то по косе ходит. Лось ли, лошадь? Не разобрать в тумане. Может, медведь? Да кому мы нужны, спи.
Но чувствует Дима: с Серёги сон слетел.
- Командор, я читал книгу про Дерсу Узала: если в тайге охрененный костёр развести - медведь ни за что не сунется. Пойдём от греха подальше накидаем дров в огонь. Мы этого добра хренову тучу запасли, надолго хватит. Лучше перебдеть, чем недобдеть.
- Пошли.
- Командор, а давай по соточке вмажем? - предложил Серёга.
Спирта взяли в поход с лихвой - 15 литров. Тамара с Серёгой в вычислительном центре насобирали. Оторвали от технологии обслуживания ЭВМ универсальную жидкость. Да пьяницы в группе собрались настолько горькие - за две с половиной недели едва литр употребили. Пол-литра отдали водителю, что их подбросил на подходе к воде, остальной спирт даже под рыбу шёл плохо.
- Без 'б', - поддержал Дима инициативу 'сто грамм для храбрости'.
Намахнули туристы неразбавленного и принялись собираться на дело. Дима в поход нарядился в горные ботинки с длиннющими кожаными шнурками. Завязывает эти метры, Серёга тем временем вход палатки открывает, операция тоже не из элементарных - повозиться надо. Не та модель, когда ширк замочек-'молнию', древний вариант: с одной стороны петельки, с другой - палочки-фисташки, которые в петельки продеваются.
Выползли туристы-водники под волчье солнышко, то бишь луну в полнеба, накидали брёвен в костёр, раскочегарили его от души. Зверинец таким костром распугать можно, не то что одного медведя. Залезли в палатку. Светло, как днём, через стенки.
- Главное, - Дима укладывается, - палатку бы не прожгло.
И чувствует - Серёга по-прежнему во весь свой двухметровый рост мается бессонницей. На всю длину озабочен.
- Слушай, командор, я в другой книге читал: медведь, завидев костёр, забрался в воду, намочил шкуру, подошёл к огню и давай трясти с себя влагу, заливать пламя.
- Ну и что?
- Айда раскидаем костёр, вдруг этот из породы пожарных, и река рядом, придёт тушить, заодно нас сонных за нарушение правил противоогневой безопасности придушит.
И так убедительно говорит.
- Пошли, - согласился Дима.
- А давай, командор, ещё по соточке?
- Без 'б'!
Опять Дима свои километры шнурует, Серёга с фисташками-петельками возится:
Растащили брёвна, одни угли рубинами светятся в ночи. Легли. Только Дима начал засыпать, Серёга в ухо:
- Командор, а где топоры?
- Под полиэтиленом, где рюкзаки.
- Давай притащим.
Поднялись. Остальные спят без задних ног. Серёга традиционно предложил 'по соточке'. Дима тоже решил не изменять взятому ритму сегодняшней ночи:
- Без 'б'!
Выпили. Принесли топоры в палатку. У Димы особенный - с длинным топорищем. Как у лесоруба, что сучки обрубает с поваленных стволов.
Серёга, наконец-то, успокоенный потушенным костром, наличием топора под рукой, заснул. Зато с Димы сон слетел. Грейка, что у ног спал, вдруг начал буром перебираться в голову к хозяину. Лезет прямо под ухо, скулит. Дима его обратно. Пёс снова в изголовье. Явно не утку-селезня вблизи палатки учуял.
- Серёга, - толкает Дима в бок компаньона, - похоже, хозяин заявился.
- Ты чё? - вскинулся Серёга, топорище нащупал. - Где?
- Грейка жучится. Неспроста это. Надо выходить, пока сонных не помял.
Дима опять шнурки длиной в добрые вожжи затягивает, Серёга палочки-фисташки из петелек вытаскивает.
- А давай, командор, по сто!
- Да без 'б'!
Остограмились. Дима высунулся из палатки. Мать честная:
Хариус солили в бочке. Где же ещё, если специально пёрли из Омска. Хариус - рыба нежная. Нагреется - начнёт разваливаться. Жалко такую ценность. Днём бочка с рыбой сплавлялась на плоту. На ночь у бережка в воду ставили. Каа-Хем - река горная, студит нежную рыбу не хуже холодильника. Технология такая, что два дня хариус в бочке просаливается, потом его за губу канцелярскими скрепками и на солнышко: палки на плоту ставили и развешивали рыбу вялиться. Хариус, кстати, шёл не какой-то маломерный, наоборот. Его перед подсолкой разрезали не с живота, а со спины. Потроха вытаскивали и раскладывали в бочке.
- Серёга, гляди! - Дима на горячий шёпот перешёл.
Серёга отодвигает полог палатки: Шагах в тридцати красавец, 'ушки круглые'. Здоровенный. Голова в бочке. И жрёт не свой хариус, только треск стоит.
Ярость благородная вскипела, как волна.
- Сволочь! - смело возмутился Дима. - Пошли в два топора его!..
- Командор, а давай ещё по соточке! - Серёга верен себе.
- Да без 'б'!
Приняли и - 'ура на мамонтов'. Дима, командор как-никак, в авангарде летит. Топор на боевом замахе. Следом Серёга в полной готовности к схватке - по первой команде топор опустится на вредителя.
Дима потом сочинил, что бил медведя не абы как, а нанайским способом. Где первым пунктом следует пинок в задницу. На что зверь распрямляется во весь рост (в нашем случае - высовывает морду из бочки), поворачивается от возмущения: кто это позволяет такое хамское отношение к хозяину тайги? В ответ охотник топором промеж глаз.
Почти по данной схеме заваливали медведя.
Бегут мужики с топорами, у палатки галька мелкая, ближе к воде крупнее и крупнее. Дима в двух шагах от медведя горным ботинком на мокрый камень наступил, поскользнулся...
В голове молнией мысль: 'Сейчас упаду на медведя, а двухметровый Серёга, полный ярости, начнёт обоих рубать'. Пытаясь устоять на ногах, Дима ногой медведю в задницу въехал на скорости. Можно сказать, опёрся о пятую точку Топтыгина, дабы сохранить равновесие. Медведь распрямился, повернулся от бочки с рыбой, дескать, вы чё, мужики, совсем оборзели.
Тут Дима и огрел ворюгу что было сил и даже больше. Причём - не острой стороной топора, обухом жахнул. Так получилось. Некогда было в запале борьбы, помноженном на спиртоградусы, ориентацию удара ставить.
Медведь упал кулём, даже не рыкнул.
Однако победный восторг не обуял охотников при виде данного факта. Бежали в атаку с ясной целью, на баррикады гнала решимость в два топора уработать незваного гостя. Картина с поверженным зверем не прояснила ситуацию, сплошной информационный туман. Лежит туша килограммов в триста, лапы раскинул. Поди знай: живой или нет? Вдруг притаился на время? Это не из ружья меткой пулей наверняка прикончить. Стоят Дима с Серёгой в сторонке от распластавшегося медведя. Жуть у обоих на сердце. Подойти страшно, вдруг, зараза лапастая, очухается. И ждать-пождать не выход, а ну как придёт в себя раненный в голову - весь лагерь вместе с его обитателями разнесёт в отместку.
В полный драматизма момент из палатки выглянула Тамара и безмятежно спрашивает:
- Мальчики, а чё вы не спите?
- Командор медведя завалил, - Серёга, стараясь как можно спокойнее, доложил.
- Где? - насторожилась Тамара.
- Да вон лежит.
Тамара как увидела тушу лохматую. Как заорёт:
- А-а-а!
Дальше последовала реакция совершенно неадекватная для хрупкой женщины. У палатки куст. К нему приставлены удилища телескопические, углепластиковые, в длинном состоянии. Три чёрных, одно бежевое. Тамара схватила двумя руками бежевое, копьём занесла над головой и с криком: 'А-а-а!' - понеслась на медведя. Подбежала и, будто штыком, сверху вниз - ха в зверя. Удилище от нечеловеческого удара изогнулось в верхнем колене, сломалось и остальной частью в живот медведю, как в репу варёную, вошло.
Медведь даже не пошевелился в ответ на издевательство.
Значит - ура, это уже батон, а не страшный зверь.
- Тамара, - Серёга с укором говорит, - зачем было мою удочку ломать? Чем теперь ловить буду?
- Зачем, зачем? Испугалась я хуже некуда!
- А ты, командор, молодец! - похвалили Серёга. - С одного удара такого слона обесточил! Пойдём по сточке?
- Да без 'б'!
Всем стало хорошо. Полезли в палатку.
Утром Дима последним проснулся, вылез на свет Божий, вокруг медведя симпозиум дантистов, у каждого второго плоскогубцы в руках. Зубы рвут на амулеты. Клыков уже нет.
- Вы чё командору клыки не оставили? - Дима возмутился. - Да если бы не я, он бы у вас рвал клыки на память!
- Дак это, командор, медведь старый, клыков нет. Мы тебе коренной сейчас вырвем.
- Затырили уже.
- На, командор, - Тамара вытащила из кармана, - возьми мой!
- Я пыхтел, старался, - Серёга проворчал, - она моим подарком запросто распоряжается.
- Командору надо, он ведь медведя убил.
- Сейчас будем шкуру снимать, - сказал Дима, такая роскошная.
С трудом пополам сняли и поразились: без шкуры, по мышцам медведь на человека похож. Даже не по себе стало. Как человек без кожи.
Когда, окончив сплав, показали в посёлке шкуру, местные объяснили: это редкий тувинский медведь. Очень старый. Другой бы ни за что солёную рыбу жрать не стал. Дошёл до крайней точки истощения, раз позарился. Будь молодым, порвал бы всех в клочья. Размеры такие, что шкура как раз на двухметрового Серёгу.
'Как вы в нашу тайгу без ружья ходите?', - покачали головами деревенские.
Разговор с аборигенами состоится позже. А в тот вечер они устроили ужин с медвежатиной. Наварили мяса, наелись. Рыба уже поднадоела. Пили по чуть-чуть спирт, пели у костра. Дима сидел на бревне рядом с Тамарой, играл на гитаре, женское соседство вдохновляюще волновало. Пел актуальное:
А Республика Тува живёт без публики,
По лесам-то, по лесам-то тишина.
По полянам ходят мишки, ушки круглые,
И летающих тарелок до хрена!..
Пел на подъёме. В одну из пауз полушутя приобнял Тамару за талию, и сердце ухнуло, она с готовностью подалась к нему, подняла голову, встретились глазами. Во взгляде читалось обожание, восхищение, влюблённость.
С песнями и посиделками закруглились за полночь, Дима отдал команду 'спать', сам пошёл проверить, хорошо ли привязан плот, и столкнулся с Тамарой. Губы, тонкие мужские, и чуть капризного рисунка с опущенными уголками женские, сладко нашли друг друга, слились... Обнявшись, мужчина и женщина шагнули в тайгу. Когда жаркая волна схлынула, Тамара почувствовала спиной шишки, которыми была усыпана земля под огромной елью.
В чёрном бездонном небе горели звёзды. Ниже по течению реки шумел порог, его предстояло пройти утром, пахло прелыми иголками:
И потом они каждый вечер, как бы невзначай, уходили от костра.
'Вдруг медведь?' - прижималась к Диме Тамара. 'Есть ещё один нанайский способ: за яйца ухватить и сжать, чтоб у косолапого от болевого шока разрыв сердца случился!' - 'А если медведица? - хихикала Тамара. - За что хватать?' - 'Медведицы по ночам не шарятся по тайге, они с медвежатами', - успокоил Дима.
Ночью в тесной палатке даже во сне они счастливо чувствовали сквозь одежду друг друга.
Потом вместе ходили в походы в верховья Катуни, на Сисим... В Омске часто встречались у Тамары в малосемейке.
Как-то Тамара спросила:
- Ты меня любишь?
- Конечно.
- И я тебя очень-очень! - и после некоторой паузы. - А жену любишь?
- Да.
- Это же безнравственно! - вырвалось у неё.
- Наверное: - беззащитно улыбнулся он.
И Тамара поняла: их партизанские встречи могут продолжаться бесконечно долго.
Вскоре на курсах повышения квалификации познакомилась с парнем из Новосибирска, он переехал в Омск. Поженились.
Всего один раз после этого сошла с ума. Осенью на турслёте. Ночью у костра пел Миша Крюков. Слушателей собралось человек пятьдесят. Дима подошёл и взял за локоть: 'Пошли погуляем'. Тамара с готовностью поднялась. А ведь в палатке ждал муж.
Было нежно и горько под облетающей берёзой. На фоне шороха от падающих в тишину листьев она попросила: 'Забери меня отсюда навсегда!' Он промолчал:
- Деньги Дима, что просил на операцию, обещал отдать частями, - рассказывала Тамара моей куме Гале за чаем в 'Тинто'. - А у меня как раз сделка стопроцентно наклюнулась. Квартира по дешёвке. Мужик в Германию уезжал по срочному: Хотела купить, отремонтировать и продать хорошо. Так и сделала. Через два месяца туристы-водники звонят: Дима умер, похороны завтра. Проревела всю ночь, на кладбище будто в тумане стояла. Потом, как увижу его жену - по соседству от моего офиса в статуправлении работает, - как увижу, целый день сама не своя: Девять месяцев назад щитовидка начала беспокоить, и я поняла - это оттуда. Знакомая, тоже маялась щитовидкой, посоветовали пойти на эти занятия. Ей полегчало:
Тамара спрятала в сумочку цепочку с клыком.
- На шее носила, но священник сказал: нельзя рядом с крестом. В прошлом году меня обворовали. Слава Богу, деньги, буквально за день, унесла, мелочь, тысячи две рублями, оставалась. В шкатулке лежало золото, два платиновых кольца с бриллиантами - всё забрали. И клык на этой же цепочке был. Я смотрела, милиция смотрела. Подчистую всё выгребли. Даже бижутерию копеечную. Воров, конечно, не нашли. С месяц прошло после ограбления, убираясь, открыла шкатулку, и что за на фиг - клык. Скажи, как там оказался? Как?..
Женщины допили чай, покурили. И разъехались каждая по своим проблемам.


АККОРДЕОН СТРАДИВАРИ
- Идиотизм, - разорялась сестра Надежда, - за десять лет, как он здесь, сколько родни перебывало в Германии. И не в одну бабскую силу! Вдвоём, втроём, с мужиками: На поезде, на автобусе: Нет, никому другому, как тебе, волочить бандуру! Зачем тащила? За каким лешим?
- Дядя Петя попросил, - оправдывалась Мария.
- Там уже маразм крепчал по всей голове! 75 лет в марте исполнилось. Перебился бы без пиликанья! Сколько тебе нервов эта дурота стоила?! И мне тем же местом. Стою, как дурочка с переулочка, - все пассажиры вышли, она как провалилась. Что думать?.. Малахольная ты у меня, сестра!
Мария 'дуроту' вскоре расценила как вразумление: незачем было ехать в Германию.
Три предупреждающих звоночка друг за другом прозвенело. Первый в омском аэропорту.
Поцелуи провожающих остыли, дочь с зятем помахали ручками, полунемка Мария, сорока восьми лет от роду, поставила багаж на досмотр, дабы отбыть в Германию, родственников повидать. Настроение туристическое. Как сказал поэт, и, прощаясь с дочерью, повторила Мария: 'До свиданья, мой любезный, непутёвый город Омск'. Вручила загранпаспорт служащему, тот кивнул на клетчатую китайскую сумку:
- Что там?
- Аккордеон?
- В декларацию вписан?
- Зачем?
И началось перетягивание кота за хвост. Не положено и всё везти за пределы государства музыкальный инструмент. Надо было, оформляя в Новосибирске документы на поездку, внести аккордеон в перечень вывозимых ценностей.
- Это что, скрипка Страдивари? - в нервном юморе спросила Мария. - Виолончель Амати или маузер Дзержинского?
- Напрасно иронизируете, - обиделся на 'маузер' служащий. - Я не знаю, Страдивари или какой другой фирмы! Положено разрешение на вывоз инструмента. Может, раритет. Клавиатура ценная. Так что в следующий раз, оформляя поездку, предоставьте документы на аккордеон в консульстве, оформите как требуется и повезёте, а пока верните провожающим.
- Они уехали! - сердце Марии зачастило заячьими петлями к обмороку. - Это ординарный немецкий аккордеон. Ценность только для отчима представляет, дорог старику как память молодости. Нет на него документов. И не было. Трофейный.
- Экспертизу проведите.
- Отчиму жить всего ничего впереди, старик древний, захотел напоследок поиграть!
Подошла служащая рангом выше. Бросила взгляд на пассажирку, та белее хорошей извести. Ещё чуток побьется за вывоз музыкального инструмента на встречу с отчимом, и того гляди - инфаркт вместо Германии приголубит туристку на пороге выезда из отечества.
- Пусть летит, - дала отмашку, - в Оренбурге всё одно тормознут.
Успокоила. Младший по званию не стал возражать против такой постановки вопроса.
- Ваш паспорт? - соскочил с аккордеонной темы.
- Я вам подала.
- Женщина, вы меня за кого держите? Не брал я вашего паспорта!
Ещё не легче. Мария и сама почувствовала приближение сердечного приступа. Без аккордеона можно лететь, без документов и сама оставайся с провожающими:
- У вас он, - схватилась за левую сторону груди, лихорадочно вспоминая, взяла нитроглицерин или здесь просить.
Стимулирующих таблеток для попавшей в передрягу сердечной мышцы не понадобились. Увлекшись 'аккордеоном Страдивари', строгий служащий засунул паспорт в бумаги на стойке. Вовремя отыскал. Не то бы пришлось откачивать пассажирку с того света:
Села Мария в самолёт со злополучной 'бандурой' в багажном отсеке. И рада без ума - пропустили - и мина замедленного действия в голове тикает: а в Оренбурге как? Дочь ездила два года назад в Германию этим же маршрутом, их шерстили в Оренбурге почище, чем в Омске:
Чертыхнулась в адрес отчима. Он позвонил за два дня до отлёта и попросил: 'Мари, дорогая, привези аккордеон, так хочется поиграть'.
Отчим её любил.
Официально дядя Петя никакой не отчим. Муж младшей тёти. В последние годы, как отец умер, стала звать его отчимом.
В детстве Маша любила к дяде Пете с тётей Лизой заглядывать. Жили на соседней улице. Прибежит, сядет на сундучок и ждёт дядю. Тот на мебельной фабрике работал. 'О, кто к нам в гости пришёл! - воскликнет, явившись на обед. - Ну-ка, ну-ка! Что у нас в сундучке сегодня завалялось?'
В сундуке сегодня и всегда из 'завалявшегося' отыскивались сгущёнка, конфетки карамельки, печенюшки. Одарит девчонку. Та сразу лыжи на выход навострит. Скажет 'спасибо', иной раз забудет на радостях и уметелится.
Много позже узнает Мария: дядя Петя хотел её удочерить.
Сколько Мария себя помнит - 23 февраля, в День Советской Армии, мама надевала чёрный платок и целый день сидела как памятник. Ничего не делала. Если что надо, пройдёт тенью по дому и снова сядет у окна. Так поминала брата и любимого парня. Брата именно в этот день расстреляли в 1944 году. Русский немец, он на оккупированной территории, под Киевом, сотрудничал с фашистами, преподавал в школе. Возлюбленный погиб в самом начале войны разбомбили эшелон, в котором их часть двигалась к фронту. Проводила его Мария, состав только отошёл от станции, как налетели бомбардировщики с крестами:
О чём думала мама, сидя в чёрном платочке? Слёз в глазах не было, только печаль и тоска.
Отец, бравый участник войны, орденоносец, накануне 23-го февраля тихо говорил дочерям: 'Девочки, завтра маму не трогайте, что вам надо - я всё сделаю'.
Сам-то праздновал, вечером обязательно приходил навеселе, иногда на хорошем. От жены не требовал ни подарков, ни праздничного настроения, ни торжественного ужина. Сам возился на кухне, кормил дочерей.
А за стенами дома на тысячи километров вокруг шёл по стране праздник с песнями, маршами, концертами в клубах, во Дворце Съездов. Маша, всегдашняя прима школьных вечеров, тоже на сцене в этот день. Чтица, певица. Утром в классе поздравляли мальчишек. Непременно одному, кто нравился больше других, тайный презентик: открыточка или книжка. Ни с чем не сравнимый день.
Только дома стоял необъявленный траур.
Самое интересное, дядя Петя мог быть настоящим отчимом для Марии. Больше того - настоящим отцом.
С мамой Марии они из одного села под Киевом, состоявшего сплошь из немецкого населения, потомков, кто веком раньше двинул в Россию за счастьем. В оккупации дядя Петя получил от немцев фольксдойч. Родители матери, дабы дочь не угнали в Германию, выдали её замуж за Петю, бравого парубка немецкой национальности с немецким документом.
Брак по расчёту не спас от участи рабсилы на чужбине. Оберегая дочерей, мать никогда не рассказывала о войне, о послевоенных мытарствах. Как уж там случилось, или мужа не было на тот момент рядом, или поголовная 'мобилизация' началась, только оккупанты отправили и молодую жену, и её мать в Германию. Дармовые рабруки требовались третьему рейху для успешной реализации агрессивных планов.
Как-то мать односложно проговорилась: дядя Петя в 43-м, несмотря на упорные бои на Восточном фронте, разыскал её в Австрии. Жена работала у хозяина, крепкого австрийского крестьянина. После войны мать из фильтрационного лагеря сослали в Сибирь, её оккупационный муж, как пособник фашизма, получил статью значительно суровее - с отправкой в магаданские лагеря.
Его возвращение на большую землю Мария помнит. К ним пришёл не измождённый зек - мужчина в сером макинтоше, при шляпе, полный рот золотых зубов. Пятилетнюю девчушку в первую очередь блестящие зубы поразили. 'Ты их кирпичом чистишь?' - спросила любознательная. 'Наждачкой, - расхохотался дядя, - нулёвкой'. 'Мне бы такие!' - помечтала девчушка, посмотрев в зеркало на свои банально белые.
У дяди Пети и руки по жизни золотые. Он не только на аккордеоне играл и пел красиво. Столяр-мебельщик. Мастерство за колючей проволокой было востребовано по назначению. Потому и приехал щёголем. В Омск заявился не макинтошем и шляпой хвастаться. За матерью Марии. Любил её. Уговаривал разойтись с мужем. Обещал удочерить Марию и её сестру Надежду, просил уехать с ним. Мать отказала. Дядя Петя остался в Омске и вскоре женился на своей бывшей свояченице - Машиной родной тёте.
'Любила ли мать отца?' - спрашивала себя Мария. О своих чувствах мать никогда не говорила.
А уж как он её любил! В прошлом боевой офицер, в послевоенной жизни - начальник пожарной части, пошёл наперекор установкам партии. Запавшая в сердце ссыльная немка со статьёй в личном деле работала на бревноскладе судоремонтного завода, ворочала исходный продукт для пиломатериала. 'Не ломай себе карьеру', - предупреждали его. Но влюблённый в 'неблагонадёжную' наплевал на все идеологические установки. За что выгнали из рядов партии, освободили от должности. Перешёл в простые пожарники.
:Дёрнулось сердце у Марии на подлёте к Оренбургу. Куда деваться, если таможня вырастет стеной поперёк вывоза достояния республики за её пределы? Выбрасывать на лётное поле яблоко таможенного раздора с бело-чёрной клавиатурой или: Ну, не возвращаться домой из-за старья с мехами.
Попусту грызла тревога сердце. В Оренбурге никакого досмотра, слава тебе, Господи, не производили. Пересадили из одного самолёта в другой, и полетела полурусская немка впервые в жизни туда, где в большом количестве текла германская составляющая её крови.
Однако 'аккордеон Страдивари' возьми и потеряйся в самой Германии.
В Штутгарте три самолета один за другим приземлились. Из Англии, из Африки и с русаками. Толчея вавилонская в зале прилёта, разноголосица того же характера. Английские пассажиры и даже черноплодные африканские владеют нужными языками, быстро определяются в вокзальной круговерти. Русаки подрастерялись от мельтешни. Одна девчонка даже сознание потеряла. Совсем неподготовленная оказалась для европейской жизни. Ноги подкосились, еле поймали беднягу перед встречей с твердокаменным полом.
В зале несколько стоек для проверки въезжающих. Мария подошла к одной. Сидит за ней бдительная немка. Давай пытать: к кому едете?
В Омске докопались до аккордеона. Не попытка ли контрабанды? Здесь цель визита попала под подозрение. Женщина с русской фамилией - Попова едет к немцу Шульцу. К 'знакомому' синим по белому записано. Вызов делал муж родной сестры Надежды Герхард. Почему к 'знакомому'? Так им было проще оформить приглашение. Приграничный страж в юбке зацепился за эту тему.
'Сидит фрау лошадиного образа, - рассказывала Мария, возвратившись в Россию, - они же сволочные немки к нам русачкам. И поголовно страшные. Для них не важно за собой следить. Едят, что попало, одеваются, как придётся. От мужиков деньгами не зависят, свободные: Почему немцы и любят русачек. И турчанок. Ох, есть красавицы! Смуглые. Стройненькие. Высокие. Ярко всё. А тут корова сидит. Прикопалась: 'Зачем едете?''
Забоялась полноценная фрау очередной иностранной соперницы, которых гансы, слабые на покладистых баб, с удовольствием прибирают к рукам и портят арийскую кровь неполноценной русской смесью.
- На что будете три месяца существовать? - строго тестирует чужеземку, рвущуюся оккупировать немецких слабаков.
Но Мария тоже не банальным лыком шита. Загодя приготовилась к конфликтному повороту событий. Открывает кошелёк, в нём необходимого объёма сумма. Не рублей, само собой. Показала церберу аэропортовскому, что не содержанкой ступает на землю тевтонских рыцарей. Хватит валюты, дабы не выпрашивать на кусок хлеба у гансов, предлагая взамен расчёт натурой.
Как уж там обматерила про себя служащая гостью, по лицу было видно, хорошо прошлась. Да делать нечего, пришлось впустить в немецкий огород русскую козу.
'Этот тормоз был вторым вразумлением', - анализировала позже Мария.
Третий звонок следом обозначился.
Штамп на въезд, хоть и с тайным матерком, а получен, пора хватать многострадальный 'аккордеон Страдивари', бежать на встречу с сестрой, которая где-то рядом ждёт.
Три транспортёра крутятся с вещами. На одном из них должен быть инструмент, вернувшийся после долгих скитаний на родную землю Великой Германии. Наверное, объявляли, какой транспортёр их рейсу соответствует, да что толку, если ты без языков иностранных в голове. С некотирующимся русским Мария от одной ленты к другой нервно бегает. Вещей всяких разных много - дяди Петиного аккордеона нет.
'Неужели сняли в Оренбурге?' - начало проникать в организм предпсихозное состояние.
Мечется Мария. Параллельно ей сестра Надежда в зале ожидания за стенкой в панике. Все пассажиры до одного вышли, Марии нет. Отстала? Не впускают? Не знает, что и думать.
Перегородка не сплошняком до пола. Сестра, плюнув на пышные габариты, нырнула под стену развеять туман неизвестности собственными глазами. Пропажа из Сибири посреди пустого зала в растерянности пребывает.
- Ты что здесь торчишь?
- Аккордеон пропал!
- Да чтоб вообще провалился! Зачем тащила?
- На самом деле как провалился:
Надежда отчитала родственницу. И дяде Пете досталось. Не раз икнул от ядрёных пожеланий в свой адрес. Ворча, сестра повела Марию в стол находок, где их взору представили здоровенный лист с изображением всяких разных сумок, чемоданов, саквояжей... Дескать, ваша пропажа на что похожа? А ни на что. В изготовлении предложенных на опознание багажных ёмкостей не использовался материал, из которого мастера Поднебесной тоннами сумки для России строчат. Аккордеон без футляра, посему Мария в китайскую сумку упаковала. Пытается на пальцах изобразить в клеточку материал. Немцы плечами в непонятке жмут, лопочут виноватым тоном по-своему.
- Извиняются,- Надежда перевела. - Работнички, едри их в кочку! Ладно, гори этот проклятущий аккордеон, поехали домой!
Сама вместо направления на выход нырнула под стенку, увлекая за собой Марию в зал с транспортёрами. И вот она, бабушкина пропажа у дедушки в штанах. Сиротинушкой клетчатая сумка мотается по кругу с потенциальной музыкой внутри.
- Чокнутая баба, - рассказывала сестра Герхарду трагикомичную историю с аккордеоном. - Тащила через пол-Европы.
Герхард - настоящий немец, не русак. Воевал на стороне Гитлера во вторую мировую. Сначала в Африке в армии Роммеля, молясь, чтобы на Восточный фронт не загреметь. Не помогли лютеранские молитвы. Под Сталинград кинули. Благо вовремя в плен угодил, обморозился, да не до смерти. Оперный театр в Казани строил. Демонстрировал Марии фото с творением своих пленных рук. Я, дескать, арбайт эту красоту. Сам и фотографировал в 1975 году, когда туристом посетил Советский Союз.
На второй день пребывания в Германии Мария с Надеждой вернулись вечером от родственников, а Герхард устроил вечеринку с ветеранами второй мировой. Сидят деды, пиво пьют, колбасками закусывают. Хозяин как сказал, что фрау Мари из Сибири, ветераны глаза округлили. Быть не может! В их представлении сибиряки измождённые, изнурённые, дистрофики доходяжные. Тут цветущая дама. В самом теле. Но всё равно давай наперебой пододвигать гостье еду: кушайте, дескать, у вас русская мафия:
Герхарду на тот момент было семьдесят шесть, Надежде пятьдесят четыре. Она, приехав в Германию, ухаживала за женой Герхарда пять лет. После смерти подопечной заняла вакантное брачное место.
- Тащила эту бандуру! - рассказывала мужу Надежда, он по-русски кумекал. - Перенервничала вся, а дядя Петя минутку попиликал всего.
Дядя Петя, увидев Марию, всплеснул руками:
- Катрин, вылитая Катрин.
Катей звали маму Марии. Обнял гостью, вытер слезу. Как дитё обрадовался аккордеону, но, сыграв половину вальса 'Амурские волны', отложил инструмент, потащил Марию на второй этаж смотреть приготовленные фотографии её мамы в молодости.
- Как я любил Катю, - признался. - Она меня никогда. В 43-м нашёл её в Австрии. 'Зачем - спрашивает, - приехал?' Вот так. Из-за неё остался в Союзе, мог бы с немцами в Европу уйти.
Андрей позвонил на второй день по приезде Марии.
- Здравствуй, родная, здравствуй, дорогая! Как хочу увидеть тебя!
Андрей - родственник из серии: брат по соседскому плетню. У мамы Марии была троюродная бабушка, так её дочери сын. Тем не менее их семьи знались. И когда родители Андрея жили в Омске, и когда переехали во Фрунзе. Мать с отцом у Андрея оба немцы. Отец ещё в 60-е советские годы замыслил уехать в Германию. Из Омска не выпускали. Он придумал рокировку места жительства с дальним европейским прицелом. Из Киргизии можно было вырваться.
Есть у Марии фото. Она, лет шести от роду, в белой заячьей шубке с большими чёрными пуговицами и, как большая, с ридикюльчиком в руке. Андрей на голову выше - как-никак на четыре года старше 'дамы' - в бушлатике из железнодорожной шинели построенном, даже с петлицами. Кавалер от серьёзности момента набыченный. Это они ещё в Омске жили.
А в 71-м году поехали из Фрунзе на историческую родину. Андрей к тому времени техникум окончил, два года работал.
За месяц до отъезда Андрей прикатил в Омск на красном 'Москвиче-412'. Отец Марии принял гостя холодно.
Время какое? Советская идеология в разгаре. Отец Марии, всегда хорошо относившийся к данным родственникам жены, тут сказал дочери: 'Будешь переписываться с Андреем, уважать перестану. Они предали Родину'. Мария - сама секретарь комсомольской организации. В ответ на зарубежное письмо Андрея влепила: 'Больше не пиши, мы с тобой по разные стороны границы'. Почти: ты в лагере ненавистного прогрессивному человечеству капитализма, а я в лагере, строящем светлую жизнь.
Андрей женился на русской немке. Тётка ему ещё в Союзе в молельном доме присмотрела. А в Германии свела. Жена была старательная, работящая, с высшим образованием:
Надежде звонок Андрея, по приезду Марии в Германию, не понравился:
- Ты бы лучше с ним не встречалась, жена его Ленка - ещё та стерва. За пятьдесят обоим, она всё ревнует.
Андрей пообещал приехать за Марией на следующий день. Она накрутилась, накрасилась, ждёт-пождёт. Нет кавалера. Полчаса в окно выглядывает, час. Плюнула, начала пыль протирать, пылесосить.
Андрей приехал на серебристом 'Мерседесе' с трёхчасовым опозданием.
Крепко обнял Марию.
- Машенька, как я ждал тебя! Как хотел увидеть!
- То-то опоздал.
- Ленка придумала ерунду: Как я мечтал об этой встрече, любимая моя сестричка.
- Хватит обжиматься, - зашла Надежда, - пошли есть.
Через день Андрей повёз Марию в знаменитый штутгартский парк. Жена Елена увязалась с ними.
- Тебе-то что туда ехать? - ворчал Андрей. - Недавно была.
- Мне там нравится. Бумажник свой дай мне, - захотела финансово обескровить мужа перед поездкой.
- Зачем бы я тебе бумажник отдавал? - грубо оборвал экономические притязании муж.
Андрей не сидел на шее у жены, не слабой банковской служащей. Высококвалифицированный рабочий одного из предприятий 'Фольсвагена' он тоже получал хорошие деньги.
- Я сзади поеду, - открыла Мария дверцу 'Мерседеса'.
- Мне впереди не разрешается, - не без гонора сказала Елена, - так что садись туда смело.
В парк приехали в самое дорогое для посещения время. У немцев не так, чтобы одна цена на все времена. В часы повышенного спроса на развлечения плати больше. Жена указала Андрею на сей разорительный факт.
- Ладно-ладно, - поспешно принялась отказываться Мария, - как-нибудь потом сходим. Или давайте я сама билеты куплю.
- Я хочу сейчас Марию повести, - твёрдо заявил Андрей.
Сказка, а не парк. Два уровня. Флора наверху. Каких только растений нет. Со всех континентов диковинные дерева и цветы. Мария устала удивляться. Больше всего поразило озерко с лилиями самых разнообразных оттенков. Не как мы привыкли белые и жёлтые. Розовые, лиловые, вплоть до фиолетовых. Фауна, то есть зверьё, под землёй находится. И медведи, и обезьяны, и другой животный мир со всего мира. Аквариумы такие - добрая однокомнатная квартира вместится вместе с ванной и санузлом.
Когда гуляли вдоль образцов фауны, Елена попросила мужа:
- Купи мне мороженое, - сделав ударение на 'мне'.
- Почему только тебе? - недовольно удивился Андрей.
- Нет-нет-нет! - замахала руками Мария. - Мне ни в коем случае нельзя. Ты же знаешь, Андрей, у меня горло слабое.
Хотя горло у Марии было без изъянов.
Андрей удалился за мороженым, Мария быстро ушла в сторону, захотелось побыть одной. Она стояла на берегу озера, любовалась лилиями, как вдруг почувствовала спиной взгляд. Обернулась. Андрей. Один. И такой потерянный, такой несчастный, такой беспомощный.
Сердце резануло: 'Зачем я сюда приехала? Зачем?'
В этот момент поняла: в аэропортах Омска и Штутгарта преграды с аккордеоном не что иное, как вразумление: нечего тебе здесь делать, незачем смуту вносить в чужую жизнь.
Из парка поехали к Андрею.
'Тётя Дора будет оставлять на ночь, - строго-настрого предупреждала Марию Надежда перед поездкой в Штутгарт, - ни в коем случае не соглашайся'.
Так и произошло, поужинали перед телевизором, за окнами быстро без сумерек потемнело. Тётя Дора, мать Андрея, стала уговаривать гостью не ехать, на ночь глядя. Мария скалой стояла: нет, сестра ждёт!
Елена рванулась было в провожатые. Андрей что-то резкое сказал по-немецки. Жена, не прощаясь, поднялась на второй этаж.
И они полетели по автобану. Андрей втолкнул в зев плейера диск. Тревожно, одиноко зазвучали фортепиано и скрипка, мелодию на коротком выдохе подхватил стремительный женский голос. Слов Мария не понимала, но чувствовалось - голос был полон еле сдерживаемой боли. Мощно вступили ударные, гитары; голос, подстёгнутый ими, начал стенать, рваться горлом, будто одержимый желанием покинуть измученное страстью тело. На выплеске одной фразы показалось, на губах у певицы закипела слюна, такой вулкан клокотал внутри, вырываясь песней.
- Холодно мне, понимаешь, - произнёс, глядя на дорогу, Андрей. - Холодно. Один я. Сын сам по себе. Тридцать три года, жениться не собирается. Переезжай, Маша, в Германию. Даже не представляешь, как было бы хорошо: Жили бы рядом:
- В качестве кого?
- Хочешь - жены: Хочешь - сестры: Нет у меня никого, кроме тебя, пойми. Даже не любя, ты меня любишь. Я это чувствую. В тебе есть сердце: Мне никто за всю жизнь 'люблю' не говорил. Никто. И ты не скажешь, но я чувствую твоё тепло: Что бы ты ни утверждала: Что бы ни говорила:
Песня-вопль приглушённо, Андрей чуть убавил звук, неслась из динамиков за спиной, женщина мучительно пыталась голосом высвободиться от сердечной боли:
- Думаешь, смог бы жить со мной, сумасшедшей?
- Конечно.
- Андрюша, ты совершенно не знаешь меня. Ты помнишь восторженную девочку, которая собиралась в артистки, пела тебе и остальным родственникам романсы, читала километрами стихи. Девочка безвозвратно выросла, я уже давно сумасшедшая, ненормальная баба, выкидывающая фортели - только держись: Лет семь тому назад, сразу после Нового года, одноклассник, Веня Соболев, звонит. 'Приезжай, - слёзно просит, - мне очень плохо, жить неохота!' И я, замужняя женщина, срываюсь и лечу в Салехард.
Веня Соболев - первая любовь Марии. В армию его провожала. В верности на все времена клялись друг другу. Сбежали с проводин от гостей и гуляли до рассвета, а утром он под ружьё. Попал в морскую пехоту. Мария два года писала каждый день. Морпехи подсмеивались над товарищем и завидовали. Никто столько писем не получал. После первого года службы Веня заработал отпуск. Десять дней нескончаемого праздника на двоих. И второй отпуск заслужил, стремясь к любимой. Мария встретила, а Лидка Сидорова увела. Классом младше училась. Яркая, броская, раскованная. Марии край требовалось смотаться по учебным делам в Новосибирск, на день буквально. Веня-отпускник отправился тем временем на вечернику к друзьям, где Лидка-красавица быстренько соблазнила подвыпившего морячка. В прямом, без переносов, смысле. Переспали. И двенадцать лет жили. Сына Лидка родила. А в один не самый чудесный день бросила Веню вместе с ребёнком. С залётным молодцом умчалась. Только что не на тройке рысаков с бубенчиками.
Мария поначалу страшно переживала Венину измену с Лидкой. Не одну ноченьку обливала подушку слезами. Выплакала девичье горе и отрубила в душе эту ветвь с розами.
Позванивал Веня время от времени, как Лидка финт с ухажёром сделала. И вдруг зовёт к себе с надрывом 'жить не хочу'. Мария сорвалась. Не из-за позапрошлогодней любви летела к Вене в Салехард. Посчитала: нужна человеку. Не чужой ведь. Тяжело ему. Хотя кто его разберёт, может, не только из-за этого. Она и сама не знает.
- В Сургуте сделали посадку, - рассказывала Андрею в машине поучительную историю, - а там метёт. Непогода жуткая. Звоню Вене: так и так, похоже, заторчали. Он умоляет: 'Только не возвращайся в Омск! Если полетят в Воркуту, лети. Я тебя оттуда на аэросанях вывезу'. Экипаж салехардский попался, ему невесело в чужих краях сидеть, когда дома праздники под ёлкой продолжаются, взял на себя ответственность, полетели. Как уж в этой круговерти посадили самолёт?.. На трап вышла, снег в лицо бьёт. Меня за шиворот кто-то схватил. Венька. В машину сели. Приезжаем к нему. Сын дома, хороший такой мальчишка. Борщ из оленины сварил, торт купил. 'Вот, - говорит Веня сыну, - это Маша, на мне жениться приехала'. Подшофе немного. Побыла у него два дня и вернулась. Вот такая я, Андрюша, непутёвая. Могу ещё рассказать примеров. Зачем тебе нужна взбалмошная баба? Зачем? Представляешь, заявила бы тебе: съезжу в Салехард, надо успокоить первую любовь?
- От меня никуда бы не поехала.
- Ага, ты меня знаешь!
- Слушай, а почему обманула у озера?
- Была я там.
- Что значит была?
Из динамиков раздался шум прибоя, крик чаек, на этом фоне успокаивающе зазвучал лёгкой грустью рояль, он будто парил в сумерках над водной стихией. Затем рояль, прибой, крик чаек сменила булькающая, с настойчивым ритмом электронная тема, она стала набегать искусственными волнами, создавая свой океан, свой прибой: Но, оттесняя её на второй план, снова широко зашумело море, с силой бьющее о скалы, закричали чайки, и, воспарив над всем этим, раздумчивыми редкими звуками заиграл рояль:
'Мерседес', наполненный музыкой, летел по ночной Германии, неся в себе мужчину и женщину:
В Союз Андрей приехал, как только при Горбачёве послабление началось. Мать Марии к тому времени умерла, отец перебрался в районное село. У Андрея в тех краях жила тётка по отцу, братьев и сестёр полная коробочка. Пожаловал к ним в гости немецкий родственник. Настоящий бюргер. В дорогом костюме. Очки в золотой оправе. Шикарные туфли. Но взял у дядьки мотоцикл 'Урал' с коляской и стал гонять по всем деревенским родственникам, вспоминать молодость.
Мария по селу с автобуса идёт, а навстречу Андрей на мотоцикле.
- Машенька! - ударил по тормозам, соскочил с седла. - Любимая моя сестричка! Наконец-то приехала. Дозвониться до тебя не могу. Завтра хотел к тебе смотаться с поисками.
Счастливый. Звёздочки в глазах сияют. И пригласил покататься.
- Я сейчас в Александровку слетаю, а вечером обратно, приходи в пять на озеро, с ветерком погоняем на мотоцикле. Знаешь, как здорово! Это не на машине. И воздух такой вкусный вокруг. На покосы съездим:
Стоял тёплый солнечный август. На краю села было небольшое озеро. Каждую весну пара белоснежных до синевы лебедей селилась на нём. Летом домашним уткам раздолье. Мария пришла на берег в лёгких кремовых брючках, кофточке, рукава фонариками, кожа, прихваченная загаром, золотится пушком. Сердце сладко ёкало. Но когда услышала мотоцикл, запаниковала. В озерко узким клином вдавался маленький полуостров, раздвинув камыши, Мария нырнула туда и села на бревно. 'Дура! Набитая дура!' - ругала себя. Андрей один раз вокруг озерка проехал, второй, третий: Она сидела, скрючившись, подперев голову руками, локти на коленях:
- Я подумала: ни к чему наше катание. Ни к чему. На следующий день уехала.
- Я готов был на всё тогда. Скажи ты: 'Бросай Германию', - вернулся бы, не раздумывая!
- Дурачок ты, Андрюша. Живёшь нормальной жизнью.
- До того тоскливо иногда. До того одиноко. Качусь, как шарик по гладкой плоскости.
- Тебе экстрим нужен? Адреналин? Встряски? Бури и ураганы?
- Человеческого тепла, хотя бы маленькой любви:
Зазвучала пронзительная, сжимающая сердце тоской инструментальная пьеса. Оркестр Джеймса Ласта. Обработка песни английской группы. Какой Мария не знала, а песня нравилась с далёких институтских времён. Хотя понимала смысл всего одной строчки, когда мелодия взмывала высоко-высоко, мужской голос отчаянно пел-клялся: 'Yes, I love you'. И сейчас печальные флейта, скрипки, виолончели, доли ударника завораживающе обволакивали сердце, погружали в чашу и, неся сквозь безбрежный простор пьесы, томили ожиданием сладкой боли, неразрешённостью, чтобы в один момент вытолкнуть к выкрику безответного чувства, который у Джеймса Ласта выдыхал весь оркестр, устремляясь в поднебесье: 'Yes, I love you!' Затем снова возвращался к исходной точке, повторить полёт-ожидание волшебных слов выкрика-клятвы: 'Yes, I love you!'
Андрей свернул с автобана. На обочине стояли Надежда и Герхард.
- Наконец-то! - претензией встретила родственников Надежда. - А где Ленка?
- Дом стережёт, - буркнул Андрей. - Ты бы ещё табуретку вынесла и села, как бабка деревенская у калитки. Это ведь ты, ненормальная, Машу настропалила не ночевать у нас? Ты?
- Больно надо! - отмахнулась Надежда.
Через два дня Мария категорично засобиралась в Омск.
- Ты совсем чокнутая! - ругалась Надежда. - Куда тебя несёт! Раз в жизни приехала! Недели не пожила!
- Нет, Надя, не уговаривай! Бесполезно! Пора, пока никто глупостей не наделал.


СИЯЛА НОЧЬ
Умерла она на подлёте к Москве. Всю дорогу из Буэнос-Айреса держалась из последних сил. Но когда попросили пристегнуть ремни, обмякла.
На похороны он не пришёл:
:Начиналось всё или продолжилось, если быть до вредности точным, в следующем порядке.
- Николай Алексеевич? - спросила трубка.
- Да.
- Терёхин?
- Он самый.
- Ни за что не угадаешь с трёх раз, кто беспокоит.
Звонок был из детства. Одноклассница. Татьяна Мамонтова.
- Еле разыскала. Ни у кого нет твоих координат. Пропал как неродной. Хорошо, сын у меня компьютерщик. Заикнулась при нём о безрезультатных поисках. 'Мам, чё такая нулёвая, - обозвал, - да это как два пальца об асфальт!' Тут же залез в Интернет, в вашу телефонную базу данных. А чё звоню. Мы тут решили встретиться по случаю 25-летия окончания школы, ты как выпить закусить по данному поводу?
- Дело хорошее, но удастся ли с работой:
- Если работа мешает пьянке, на три буквы такую работу!
- Это само собой!
- Давай не раздумывай. Заднее место в горсть и приезжай! Санька Астахов с Сахалина клялся-божился прилететь. Нина Соколова из Иркутска. Наташа Хорева - из Хантайки. Алёна Белова приедет.
Алёна? Это, конечно, любопытно.
Четыре дня, проснувшись утром, думал: зачем ехать? Зачем трястись в поезде почти сутки за прошлогодним снегом. Потом варил кофе, после доброй чашки настроение поднималось. 'А чё бы не съездить, - думал, - хоть на могилку к бабушке схожу'.
- А ты не боишься разочароваться? - спросил знакомый. - Девчонки ваши, из десяти одиннадцать, растолстели: Парни лысые-сивые: Ты на себя в зеркало посмотри, тоже не вьюноша розовощёкий:
- Ты рациональный, аж тошнит. Романтичнее надо быть!..
Взвинченное состояние пришло, как только сошёл с поезда. Удивился, поймав себя на этом. Давно считал - школа отодвинулась навсегда. Институт - другое дело. Их выпуск встречался через 10 лет после окончания, через 20. Но институт - это юность, общажное братство... Стройотряды, походы: Сердечные увлечения, любовь:
На крыльце школы была кутерьма. Он на самом деле узнал не всех. Алёну узнал. Почему-то был уверен - располнела. Ничего подобного. Стройная, спортивная. Конечно, время брало своё:
Обнялись, и сердце предательски дрогнуло. Он-то думал - всё стёрлось, обнулилось. Как гласит песня: 'Было, было, было и прошло'. Быльём поросло. Двадцать четыре года не виделись никаким образом. Половина жизни. И какая! Казалось, ау! где эта школа? И всё, что с ней связано. При живых родителях короткими наездами посещал городок детства, но самые близкие школьные друзья разъехались, к другим не тянуло. Мимо школы обязательно пройдёт, хотя бы раз, постоит, посмотрит, внутрь не заходил. Зачем?
Сфотографировались на пороге школы, пошли в класс. Расселись. Как говорится, доложите - кто чего достиг в карьере и на личном фронте.
Народ, надо сказать, не потерялся на просторах судьбы. По пункту семейной жизни девчонки, чуть не каждая вторая, с богатой статистикой замужеств.
- Идеал с первого раза не заарканишь! - изрекла Татьяна Мамонтова, говоря о недавнем третьем муже.
- Тоже три раза выходила замуж, - доложила Наталья Хорева, - и буду выходить, сколько будут брать!
Наталья она и есть Наталья.
- Ё-моё! - воскликнул Николай на признание очередной одноклассницы о брачном разнообразии. - Мне и похвастаться нечем!
Алёна сказала, что живёт без мужа. Так получилось.
В ресторане на его вопрос о супруге ответит односложно: 'Как-то не пожилось. И не будем на эту тему'.
Весь вечер внутренним взором был обращён к Алёне, выделял её голос, смех. А в душе постоянно была горечь: скоро эта волшебная сказка закончится, они разъедутся: Лишь в один момент стало хорошо-хорошо... Николай подсел к Алёне, Татьяна Мамонтова достала фотоаппарат.
- Ну-ка на пару щёлкни, - попросил.
Алёна положила голову ему на плечо, и в такое умиротворение окунулось сердце в эти короткие секунды, так покойно сделалось на душе. Лететь бы и лететь:
Блеснула вспышка, восхитительная тяжесть покинула плечо:
Николай вдруг разоткровенничал:
- Я, наверное, должен сказать тебе, Алёна, никогда в жизни не испытывал такой нежности, как однажды рядом с тобой: Многое было потом, но такого никогда:
Алёну заметил на последнем школьном звонке. Май, весна: Десять лет учились он в 'А', она - в 'Б'. Неслись каждый на своей орбите, ничуть не пересекаясь, не интересуясь друг другом. И вот впервые пригласил на танец. Белые передники, белые банты. Ансамбль из Дворца культуры. Певец, крепыш среднего роста без двух пальцев на правой руке, в возрасте зрелого мужчины, пел раскованно, мощно. Они танцевали танго. Алёна подняла голову и посмотрела в глаза. И этого хватило. Да много ли надо семнадцатилетнему сердцу? На следующее танго пригласил снова. Если в первый раз случайно оказался рядом, во второй сделал поспешный упреждающий шаг, дабы никто не перехватил желанную девушку.
Ансамбль зачехлял инструменты, счастливые десятиклассники хотели нескончаемого праздника, компанией человек в пятнадцать договорились вечером пойти на танцы в ДК. Николай еле дождался условленного часа и не отходил от Алёны. Снова и снова его руки в танце ложились на её талию. Снова и снова она поднимала глаза: Так смотреть могла только Алёна: Доверчиво, тепло: Говорили, куда каждый собирается поступать:
И был выпускной вечер, пахнущий апельсинами, продуктом в те времена крайне дефицитным для их городка, но один из родителей постарался. Гуляние до рассвета, встречу которого подпортила погода. Небо от горизонта до горизонта затянуто. Волны на реке. Восходящее солнце не смогло даже лучиком прорваться из-за туч, поприветствовать именинников, кутающихся от ветра в плащи.
Через неделю Николай уехал поступать в институт за две тысячи километров. В первый же день на новом месте написал Алёне письмо, длинное, в ироническом, дурашливом тоне. Следом второе. Она писала реже. Николай думал об Алёне постоянно. Но никаких признаний в письмах. Так - дружеский трёп. Ничего подобного в сравнении с сокурсником, ему на втором месяце учёбы пришла телеграмма от возлюбленной из Кирова: 'Если не приедешь - умру'. В письмах 'умирающая' через строчку писала: 'Ты - моё солнце! Ты - моя жизнь! Ты - моё счастье!'
- Ты тоже ей так? - спросил Николай.
- Ну.
Зимой Николай досрочно сдал два экзамена и прилетел к Алёне в заснеженный, с морозом за тридцать Красноярск, нашёл её в общежитии политеха. Обнялись, он ткнулся губами куда-то в ухо. Полгода мечтал об этой встрече. Но розы не расцвели. Потом каникулы в родном городке. Долгие вечера в её комнате. Мягкий свет торшера. Музыка с пластинок. Ни разу не рискнул поцеловать. Может показаться смешным, да не решался парень и думать об этом. Пролетело ещё полгода в томительном ожидании новой, июльской встречи. На третий или четвёртый день летних каникул Алёна огорошила:
- Знаешь, не надо больше нам встречаться. Мы с тобой настолько разные. И всё как-то бесперспективно...
Николаю показалось - жизнь закончилась, будущего нет.
Через несколько лет снисходительно вспоминал себя того 'без будущего': 'Вот был Николаха-дурачок'.
После приговора Алёны поднялся со стула, надел плащ, в кармане лежал пятак (медный советский, а какой ещё мог быть?), потерянно крутил монету в пальцах. Минуту назад тарахтел без умолку - рассказывал, как на майские праздники ходили с группой в поход на резиновых лодках, - тут потерянно затих. Что-то промямлил на прощание. На улице, как в плохом романе, ураганный ветер гонял по сумеркам столбы пыли, громыхала стремительно приближающаяся гроза, летели сухие ветки с тополей.
Ночью почти не спал. И не от грома, он отстрелял своё. Крутился на кровати: как жить дальше без неё?
Мама открыла дверь:
- Что с тобой, сынок!
Притворился спящим.
Через неделю столкнулся с Алёной на улице.
- Здравствуй, - как ни в чём ни бывало улыбнулась. - Пошли к Мамонтовой.
- О, - сказала Татьяна, открыв дверь, - компания на троих, а у меня, кроме чая, никакой бражки. Поскучайте минут десять на сухую, я за винишком сгоняю.
И умоталась.
Алёна что-то рассказывала, сидя в кресле, он рядом на стуле. И вдруг такая волна нежности поднялась в нём и переполнила сердце. Такое счастье было слушать мелодию её голоса, вдыхать аромат её духов, смотреть на её руки с перетяжечками на запястьях, как у ребёнка.
Позже были женщины, которым писал стихи, с которыми упивался радостью близости. Но такой пронзительной нежности не испытывал больше никогда. Было ли в ней что-то от секса? Наверное, парню как-никак 18 лет. Гормоны бушуют. И хоть в тайных мечтах давно уже видел себя с женщинами, к Алёне робел прикоснуться. Позже дошло: эта робость была ей в тягость. Она хотела поцелуев, признаний, решительных действий, а он как в той песенке: 'За мной телок ходил по площади'.
Сколько длилось это парящее состояние нежности - не знает. Может, минуты, может, всего-то секунды... Но врезалось на всю жизнь:
Пролетели каникулы, отвечая на первое его письмо, она снова решительно заявила: ни к чему встречи и переписка.
Вот и вся любовь:
Пролетело 24 года. В ресторане он то и дело приглашал Алёну на танго. И она опять, подняв голову, смотрела ему в глаза. Под взглядом голубых, из сердца смотрящих глаз окружающее отодвигалось, говорить не хотелось, только бы звучала и звучала музыка и смотрели дорогие глаза:
Высыпав из ресторана, самые стойкие отказались от такси, пошли провожаться.
Николай с Алёной отстали. Николай что-то говорил, потом решительно остановился и начал целовать Алёну.
- Смотрят, - сказала она.
- Пусть завидуют.
- Пусть, - доверчиво прижалась.
На территории кадетского корпуса в высоченных тополях пели соловьи.
- Смотри, какая луна! - подняла голову к небу Алёна.
Николай запел вполголоса:
Сияла ночь, луной был полон сад,
Сидели мы с тобой в гостиной без огней.
В романсе Николаю представлялся сумрак застеклённой дачной террасы, открытая в сад дверь, женщина в белом: Мужчину не видел, он терялся за глыбой рояля:
Рояль был весь раскрыт, и струны в нём дрожали,
Как и сердца у нас за песнею твоей.
Они шли по предутреннему сумраку, восток обозначался светлой полоской. Потянул свежий ветер. Николай был в рубашке с короткими рукавами, Алёна, стараясь согреть его, крепко обнимала за талию.
Ты пела до зари, в слезах изнемогая,
Что ты одна любовь, и нет любви иной.
Там, на террасе XIX века, пела женщина в белом, а здесь, фантастически неправдоподобно, рука Николая лежала на плече женщины, которая будто материализовалась на мгновение из прошлого.
И так хотелось жить, чтоб, звука не роняя,
Тебя любить, обнять и плакать над тобой.
Он набрал в лёгкие воздуха.
Года прошли томительно и скучно:
В этом месте, пойдя на поводу у романса, растворившись в мелодии и стихах, он сбился, попытался начать снова, разволновался, как школьник на сцене, память предательски проскальзывала:
- Испортил песню, - махнул рукой.
- Народ, - призвала к вниманию Татьяна Мамонтова, - водим дальше козу по кругу, идём все ко мне. Точнее - к маме, старушка в отъезде, можно куролесить до утра!
Они набрали в павильончике вина и завалились всей честной компанией в маленькую двухкомнатную квартиру.
- Вот здесь, - шепнул Николай на ухо Алёне, - на меня нахлынула тогда эта никогда не повторившаяся больше нежность.
- Наверное, я виновата, что так получилось, - сказала она, глядя в сторону, - но ты первый женился.
- Так уж судьба распорядилась, - дежурно ответил.
На пору женитьбы мысли не было выяснять - замужем Алёна нет ли? Данное обстоятельство никоим боком не волновало, не интересовало, 'не щекотало', как говорили они тогда. Школьное увлечение виделось: Да никак оно не виделось. Букварь - детский, наивный, забавный - захлопнуть, забыть, засунуть в дальний угол. После второго курса домой приезжал раза два на недельку. Стройотряды, шабашки: Школьных знакомых практически не видел:
Женился он:Это был полёт любви, согласная песня души и тела. И после женитьбы несколько лет: Это потом после рождения второй дочери вдруг выяснится: у жены атрофировано чувство верности. Не понимала, почему нельзя с другим мужчиной. Иногда казалось: для неё переспать - это как продолжение разговора. Как-то позвонил на работу:
- Светлану Ильиничну можно?
- Её всегда можно, - ответил шутник, - только в данный момент нет на месте.
После свадьбы тесть в приватной беседе за чашкой водки учил: ты Светку держи в кулаке. Порода у них такая. У меня со своей по первости разговор всегда был короткий: бей в лоб - делай клоуна. Бабу надо в кулаке держать. Распустишь - устанешь расхлёбываться.
Только своим горбом полученные ошибки чему-то учат. Бабушка его когда-то говорила: 'Коля, выбирая жену, ты на её мать посмотри, дочь всегда повторяет мать. Придёшь к ним, понаблюдай, не спеши:' Да куда уж нам уж послушать мудрого человека. Чё полуграмотная бабуля с дипломом церковно-приходской школы может разуметь? Мы сами, с нашим-то высшим образованием, сотней прочитанных книжек, с усами.
Тёща готовить не переваривала, тесть заправлял на кухне, Светка тоже сторонилась кастрюль.
Любила Светка мужчин. Самое поразительное - его тоже. И он прощал ей всё. Да и дочери росли. Отец выходил из себя: 'Николай, как ты можешь жить с такой? Что ты за человек?'
Со временем чувство к Светке угасло, пришло равнодушие, безразличие. Жил по инерции.
Вернувшись домой после встречи с одноклассниками, через два дня позвонил Алёне:
- Здравствуй, родная.
- Здравствуй, дорогой!
- Я хочу приехать к тебе.
- Зачем?
- Навсегда.
- Не поняла.
- Хочу приехать к тебе.
- Когда?
- С делами управлюсь.
- Буду ждать неделю, не больше. Учти.
Он приехал через пять дней.
Позвонил с вокзала:
- Приезжай, - продиктовала маршрут движения..
- Так сразу, а твои дети?
- Мы с тобой всё решили? Решили! Приезжай.
Детям представила:
- С Николаем Алексеевичем мы учились в школе, а теперь он мой муж. Да, Николай Алексеевич?
- Конечно.
И была ночь узнавания. С горячим шёпотом, маленькими горячими ладонями на спине, горячим дыханием. Прижавшись щекой к её плечу, радостно обессиленный, он тихо запел:
Года прошли томительно и скучно,
И вот в тиши ночной твой голос слышу вновь,
И веет, как тогда, от вздохов этих звучных,
Что ты одна вся жизнь, что ты одна любовь.
В полуоткрытую балконную дверь вплывал последождевой воздух с запахами тополиной листвы... Они тесно лежали под лёгким покрывалом:
И нет обид любви и сердца жгучей муки,
И жизни нет конца, и цели нет иной,
Как только веровать в рыдающие звуки,
Тебя любить, обнять и плакать над тобой.
Перебирая позже семь лет жизни с Алёной, он в одни моменты будет считать их счастливейшими, в другие - проклинать себя: зачем поехал в школу на встречу.
Работать устроился в фирму двоюродного брата Алёны. Звали того Павел, за глаза сотрудники окрестили Рыбий Хвост.
- И чё ты умеешь, рыбий хвост, делать? - спросил при знакомстве.
- Могу сварным, могу начальником цеха.
- Сварным, рыбий хвост, это лучший вариант, начальников сейчас куда ни свистни, а за работягами путными скоро на коленях ползать, рыбий хвост, будем.
Фирма выпускала промышленное холодильное оборудование. Николай, специалист по сварочному производству, в институте не только теорию изучал, в студенческих стройотрядах работал на самом высоком сварочном уровне.
Месяц Рыбий Хвост держал Николая в рабочих, потом сказал:
- Мне нужен главный инженер, главный технолог, главный конструктор и начальник производства. В одном, рыбий хвост, лице и на одну, опять же, зарплату. Снимай, рыбий хвост, свою робу, надевай галстук.
Работалось с Павлом в удовольствие, деньги платил достойные. Однажды позвал в кабинет:
- Слушай, я тут, рыбий хвост, на станцию техобслуживания, что рядом с вашим домом, свою трахому отогнал. Заморочки с зажиганием. Гляжу: стайка парней стоит в тополях, среди них Максим, курят. И как-то странно - в кулаке курево держат и передают друг другу. Максим наркотиками не балуется?
- Не может быть!
- Ты присмотрись, я Ленке не стал говорить.
С Максимом, сыном Алёны, отношения, как ни старался Николай, остались прохладными. Максим всё свободное время терзал электрогитару. Николай, вспоминая институтскую молодость, попытался здесь найти общий язык, стал приобщать тинэйджера к року. Показывал на гитаре когда-то пронзавшую его насквозь композицию 'Stairway to Heaven' 'Led Zeppelin'. Или другую классику - песни 'Deep Purple'. В институтском общежитии на танцах поднимался до яростных высот в гитарных и вокальных пассажах, красиво крича: 'Smoky under water'. А как его возносил на седьмое небо восторга 'Urea Heap' основной темой блюза 'July morning'. Максим не вдохновлялся ни живой, довольно недурственной игрой Николая, ни его пением, ни записями любимых групп отчима. И от романсов воротил нос. Кроме тяжёлого металла ничего не брало парня. В школе учился без проблем. С Николаем все годы держал дистанцию мирного сосуществования. Дескать, я тебя не трогаю, и ты ни с чем не вяжись.
С дочерью Алёны Лидой было иначе. В десятом классе вместе писали сочинения, готовил её по математике в институт. Обращалась к нему 'Николай', но на вы.
- Чё, ровня тебе? - ворчала поначалу Алёна. - С отчеством язык отвалится?
- Да всё нормально, - смеялся Николай, - мне даже приятно.
После информации Рыбьего Хвоста Николай начал присматриваться к Максиму. Он и вправду изменился. Перепады настроения, исчезал куда-то, гитарой перестал заниматься. Николай высказал опасения Алёне.
- Это не твои проблемы! - отрезала она. - Мои. Значит - не тебе их решать. Всё, конец связи.
'Конец связи' у неё было крайней степенью нежелания развивать предложенную тему. Дальше могла сорваться на повышенные тона.
Через пару месяцев он попытался возобновить разговор:
- Может, надо лечить?
'Конец связи' прозвучал ещё категоричнее.
По обрывкам телефонных разговоров понимал: не сидит сложа руки, пытается что-то делать, ищет врачей. Старался, не навязываясь, быть рядом, взять на себя работу по дому. Видел: мысль о Максиме гложет Алёну постоянно.
Алёна, как совладелец компьютерной фирмы, время от времени ездила в Москву. В тот вечер, расчёсывая перед сном волосы, сказала:
- Завтра с Максимом улетаем.
Николай лежал под махровой простынёй с книгой.
- В столицу? - оторвался от чтения.
- В Москву и сразу в Аргентину.
- Надолго? - удивился Николай Аргентине.
- Не знаю, может, навсегда.
Спал он урывками, то и дело просыпался, уходил на кухню, пил воду, опять ложился.
- Ладно, пока, - чмокнула Николая в щёку утром, обняла дочь, - провожать не надо.
Этот способ излечения от наркотиков - увезти Максима в Аргентину - насоветовала знакомая. Во-первых, вырвать из пагубного окружения. Во-вторых, там, якобы есть опробованный способ отлучения от наркотиков путём постепенного уменьшения дозы с добавлением в наркотик, тайком от наркомана, веществ, которые на фоне кайфа привносят дискомфорт, увеличивая его со временем.
Это был миф, в который Алёна, отчаявшись что-то сделать дома, поверила. Она посчитала: в сумасшедшей дали от дома, абсолютно без знакомых и родственников, они всё время будут рядом. Максим под постоянным её присмотром. До того, как сошлась с Николаем, они с Максимом были очень близки душевно. Надеялась - доверительность вернётся.
Максим без языка, в чужой стране скоренько снюхался с местными наркоманами. Рыбак рыбака узнаёт издалека вне зависимости от национальности: В один момент украл у матери все деньги и исчез. Она мыла окна, посуду. Климат изнуряющий. За полтора года до Аргентины у Алёны отняли грудь. Операция прошла удачно. Алёна быстро восстановилась. В Аргентине через три месяца почувствовала первые боли. Силы стали таять. Начала жить одной мыслью: умереть дома. Максим потерялся окончательно. По ночам плакала, утром шла на работу. Страна дорогая. Заработки нелегалов низкие. Первое время писала письма дочери. Потом перестала. Звонить почти не звонила: это влетало в копеечку.
Наконец купила билет аргентинской авиакомпании.
На посадку не пустили. Измождённая, щёки ввалились, лицо серое, блеклые с проседью волосы. Вызвали командира экипажа. Но как ни умоляла Алёна взять в самолёт - командир отказал.
Пошла в российское посольство. Слёзы, мольбы. Отправили с сопровождающим. Сотрудник летел в Москву, поручили присмотреть за соотечественницей:
Дочери Алёны Лиде позвонили из Москвы: мать умерла, забирайте тело. Лида к тому времени вышла замуж, поехала за матерью с супругом. Денег отправить тело не было, кремировали. Дома хоронили прах.
Николай на похороны не пришёл.


ВАВОЧКА В ГОЛОВЕ
монолог одинокой женщины
Иду я домой. Женщина с дорожной сумкой на номер соседнего дома уставилась. Тощая, как жердь. На Буратино смахивает. Ступни точно как из той сказки длинные. Туфли лыжами, размер 42-й, не меньше. И сандалистые. Без каблука. Нос тоже на двоих рос. Волосы светлые, как у Мальвины. Пса Артемона на поводке не хватает до полной картинки.
Мне-то, казалось бы, какая печаль, глянула и глянула. Но отметила несуразности. Как чувствовала.
Зашла домой, только платье скинула, халат набросила - звонок. На пороге эта самая Буратино. И спрашивает. Говорит медленно, будто прибалтка со слабым русским:
- Юрий Петрович Албутов здесь живёт?
- Здесь, - говорю, чё мне врать. - Проходите.
- А вы ему кто? - интересуется.
Ну, я представилась согласно записи в загсе.
- Жена, - объясняю, - самая законная.
У этой челюсть отпала на услышанную родственность:
- Да? А он сказал: жена при родах умерла.
- Рожала, - говорю, - я не без проблем, даже на вертолёте в область возили, но выжила, и этот самый Юрий Петрович меня из роддома забирал. Почти двадцать лет назад.
Эта дурында без предисловий ляпает:
- А мы с ним как жена с мужем в поезде и в Краснодаре у меня жили. Понимаете?
Да уж понимаю, что 'как жена с мужем' - это не на два голоса в терцию петь.
Мой Юрасик-дадасик, гад такой, с этой Буратиной ехал в поезде. Они с Гошкой Лосевым в одном купе, она - в соседнем. С Гошкой Юрасик в Краснодаре в пух и прах прогулялись, и мой у этой дурынды занял денег.
Я ей говорю:
- Вы хоть с ним рядом, с Юрием свет Петровичем, стояли?
Во мне роста метр пятьдесят девять, у него метр шестьдесят пять. А в этой каланче на полголовы длиннее. Потому и притащилась в сандалиях.
- Он же, - говорю, - вам в бюстгальтер, извините, дышит, когда вы одетая.
Вавочка в моей голове зашевелилась на скандал. А потом думаю: стоп, буян! при чём здесь эта Буратино с Мальвиной скрещенное?
Оказывается, она целую операцию провела по поиску Юрасика. Он не дурак конченный своим адресом первую встречную наделять, но в постельных откровенностях, когда скулил на судьбу, что один без жены сына воспитывал, проболтался: сынка-сиротинка в училище военном учится.
Эта подождала-подождала дорожного принца с долгом и пошла в училище. В Краснодаре два таких. В одном облом получился - нет в списках Албутова, а в другом имеется. Фамилия редкая. Я лично никогда подобную не встречала.
Сынку нашему доложили, что какая-то женщина спрашивает адрес отца. Толя стоял в карауле, решил без всякой задней мысли: кто-то из бывших сослуживцев папеньки ищет его через эту женщину. Мы сколько городков военных поменяли. И чиркнул адрес. Подставил маму, особенно - папу.
С этой бумажкой она заявилась к нам.
Распрощались мы с ней. Деньги я принципиально отдавать не стала. Пусть она напрямую и не просила. Да я думаю: нет уж, нет уж кобелиные долги отдавать!
Мой Юрасик вернулся вечером и наотрез отрекается от сказочной леди. Ну, просто пальцем не трогал. Всё, дескать, придумала дура такая. Да, ехали в поезде. Да, разговаривали, но чтобы какой-то секс, ни в коем разе.
Гад. Порушил жизнь нашу семейную.
Любили ведь друг друга.
Вавочка, конечно, у обоих в голове, но ни боже мой без поцелуя утром разойтись. На случай, если один кто-то в отъезде, у нас были два медвежонка плюшевых: Юрасик и Натусик. Дублёры. Юрасика я целовала, когда он в командировке, Натусика он в моё отсутствие.
Ну, вавочка, что возьмёшь! Я с тетрадками вечером сижу, он пол помоет. Никакой женской работой не брезговал. Уберётся, приготовит, и мы на мотоцикле на море, когда в Азербайджане жили. Цветы раз в неделю обязательно. На руках носил. И не только в послесвадебной молодости...
И вот на эту Мальвину-Буратину с клоунским носом полез:
Вроде и хочется поверить Юрасику, что врёт баба, да чувствую - эта дурища тощая и врать-то не умеет.
И как-то пошло у нас с Юрасиком наперекосяк.
Я ведь - вавочка в голове, - если что: саблю наголо и отрубаю все выступающие части. И прямо началось - Шекспир и немцы. Он спит, а я думаю: расплавить бы свинец: Он любил рыбачить, и я с ним пристрастилась. Сами грузила лили, блёсна делали. И вот мечтаю кровожадно: расплавить бы свинец да в ухо ему залить. Или в задницу рапиру всадить. В школе-институте фехтованием занималась.
Гамлет отдыхает, как мстительно фантазировала. А ведь не только:
Раз прибегает солдатик:
- Наталья Яковлевна, товарищ подполковник вас зовёт.
У нас служили двухгодичники, после института. Двое Казанский авиационный окончили, один - Куйбышевский. С жёнами. Они демобилизовались и устроили отвальную. На неё звал через солдатика Юрасик.
Фиг, думаю, тебе. Не пойду.
Опять воин прибегает.
На третий раз пошла. Сижу, ничего не пью. Тут Юрасик встал, речь закатил во славу офицерским жёнам. Обращается к супружницам двухгодичников, дескать, вы теперь знаете, что такое подруга жизни для офицера. Это и тыл, это и арсенал, это: Что-то про верность ввернул.
Ах ты, думаю, гад такой. И тихонько ногой стул его отодвинула. Он речь закончил, выпил и с размаху садится: Шарахнулся задницей об пол, затылком об стену:
Встал, меня за плечи взял, на крыльцо вывел и как толкнёт коленом под зад: пошла вон.
Я домой прилетела. Он капусту любил квашеную. У меня рука на неё лёгкая. Где мы только ни служили, лучше меня никто не делал. Ничего не добавляю, кроме морковки, но всегда отличная. В новолуние солю и в четверг. Любил её. А уж когда с вечера выпил, утром стакан рассолу и чашку с верхом точно выжрет. Я в десятилитровую кастрюлю с капустой швырнула несколько таблеток от тараканов. Кушай, дорогой! Кушай, ненаглядный!
Бог уберёг. Впервые за все годы жизни он не поел с похмелья капустки. Почувствовал что ли. Или торопился быстрее из дома. А я ведь и утром, проснувшись, не одумалась, не сказала Юрасику про тараканный яд.
Когда ушёл, начиненную отравой капусту под забор вывалила. И что вы думаете? Кур я держала, как и многие в военном городке. Мои и соседские хохлатки поклевали и сдохли до единой.
Шекспир и немцы.
Он вечером приходит, всё, говорю, разводимся. Не стала объяснять, что иначе или отравлю, или свинца в задницу налью.
Он предлагает: 'Ты сильно-то не гони коней, всё равно быстро не разведут. Давай подумаем, зачем торопиться? Если виноват, извини:'
Я знакомую в загсе попросила, махом сделать, без испытательного срока развод и девичья фамилия.
'Всё в наших руках, - пообещала, - главное - доставь супруга. С него подпись, с тебя пузырь, и выходи замуж снова'.
Как было велено, привела Юрасика в загс, девчонки загодя все бумаги приготовили. Он расписался и свободен для женитьбы с носатой Буратино.
Из дома ушёл, но через месяц заявляется ко мне с цветами, коньяком. И такая у нас любовь открылась. Шекспир с 'Ромео и Джульеттой' отдыхает. Регулярно каждую субботу с цветами, коньяком, подарками приходить стал. Но в двенадцать я его за дверь 'пока-пока' - ночевать никогда не оставляла.
Полгода встречаемся. Куда с добром затянувшийся медовый месяц получился, впору новых мишек плюшевых - Юрасика с Натасиком - заводить. Тех-то я сожгла в порыве мести.
И начинаю мечтательно подумывать: может, простить гаду измену да сойтись для семейной жизни?
И вдруг знакомая из загса звонит: 'Ты знаешь, что твой бывший женился?'
Как женился? Может, однофамилец?
'Может, если Юрий Петрович Албутов ещё один имеется'.
А через день он заявляется. С коньяком, тортом и цветами.
Я на него.
- Да, - признаётся, - женился! Что - на вокзале жить? Без того первые пять дней, как выгнала, там спал. Нормальная женщина.
- Так какого ты ко мне таскаешься?
- Люблю.
Ну, думаю, сегодня ты, гад такой, у меня до утра заночуешь!
С удовольствием остался после двенадцати. Да в час ночи законная супруга нарисовалась. Открываю. Тоже не из маленьких. Его, оказывается, патологически тянет на долговязых.
- Юрий Петрович у вас? - пропела медово со своей высоты.
- Да, - приглашаю гостеприимно, - проходите.
Сидим втроём, пьём кофе. Я ему вопросик провокационный: если сейчас попрошу ногу поцеловать, поцелуешь?
- Да, - говорит.
А ползком ко мне поползёшь?
На всё согласен.
Я тогда этой парочке: вот вам бог, а вот порог! Показываю на дверь - чешите оба отсюда: И, хоть я учитель литературы, русский ненормативный глагол на букву, что сразу после 'ф' идёт в алфавите, употребила.
На том и закончилась наша любовь с Юрасиком.
Иной раз думаю: не будь вавочки, перетерпела бы и жили дальше.
Как говорится: ох-ох, чё ж я маленьким не сдох!
Ладно бы у меня - у сына аналогичная канитель. Только зеркальное отражение. Жена с вавочкой и не только в мозгах куриных. В училище на пятом курсе повисла ему на шею, ножки раздвинув:
Мой брат изругал себя: 'Болван я! Болван! На гитаре тебя, Толька, научил играть, а как с бабами обращаться - нет!'
Эта сучка напела Толе: залетели мы, я - беременная.
Брат мой: 'Толька, это проблемы её и её матери'. А Толька: 'У ребёнка должен быть отец'.
Она только через два года после свадьбы родила. Чуть дочь подросла - загуляла. Сын на развод. Сейчас ребёнка содержит, её содержит, поди, и любовникам перепадает.
'Никто мне, мама, не нужен, - говорит, - не буду больше жениться'.
Тоже, получается, не без вавочки вырос:

ПОЗДНЯК МЕТАТЬСЯ
Не успела Тамара Васильевна переступить порог уже двадцать лет родного подъезда, как навстречу выскочила Светка с первого этажа. Тамара Васильевна была в Москве в командировке, вернулась на два дня раньше срока.
- Тамара Васильевна, вы только не нервничайте, - доложила Светка, - сегодня Георгий Аркадьевич утром с женщиной вышел из квартиры.
- Ты чего городишь?
- Вот те крест, сама видела.
На третьем этаже развединформацию подтвердила Альбина:
- Статная такая дамочка, - обрисовала она:
- Так, может, кто из пациентов с утра заглянул.
- Ты меня за дуру-то не держи, что я не знаю, кто входил, кто выходил.
И соседка Люда, дверь напротив, через глазок видела незнакомку.
- В клетчатой юбке, сапожки со стразами, куртка бежевая, приталенная.
- Вот когда у нас телевизор выносили, вас никого не было, - в сердцах сказала Тамара Васильевна.
Был такой криминальный случай. С концами унесли дорогущий телевизор. Ни одного свидетеля.
Нельзя сказать, Тамара Васильевна слишком поверила услышанному. Точнее - тому развратному, что вкладывалось в факт выхода из дома мужа с женщиной. Как-то уж совсем нагло: при живой жене из родной квартиры с посторонней бабой, никого не таясь при свете солнца...
Вообще-то она всегда верила мужу. Но кто его знает:
Чутьё подсказало, как действовать, чтобы наверняка и быстро узнать правду. Ударно ошеломить. Зайдя домой, схватила скалку и начала крошить люстры, вазы.
- Ах ты, блядун! - кричала на мужа. - Ах ты, потаскушник:
- Ты чё, заболела? - опешил он.
- Не успела зайти, - безжалостно громила скалка всё, что попадалось под руку, - весь подъезд знает, что к тебе шалавы с ночёвкой ходят.
- Да это же Риттер была.
- А Риттер что - мужик в юбке? Ещё какая баба!
- Вылечить просила:
- От тоски между ног?
- Да ей, кроме своего лётчика, никого не нужно!
- А ты что юбку задирал, проверить, кто нужен?
- Совсем дура?.. От алкоголизма она хочет лечиться:
'Вот же бабьё, - ругался потом муж на женщин подъезда. - Забыли, как я их лечил? Как помогал? Сдали как стеклотару?'
Забыли, не забыли, но факт чужой женщины, выходящей из квартиры Витковских, не могли замолчать. Муж Тамары Васильевны, Георгий Аркадьевич - хирург. Отличный. Люду-соседку лечил от фурункулёза. Замучили одно время бабоньку чирьи. То на руке вскочит, то на животе, то, извините, на попе. Георгий Аркадьевич ей антибиотики хорошие подобрал, кроме этого, самолично оперировал место, на котором сидят.
- Надо было отчекрыжить тебе ползадницы, - высказал Люде недовольство болтливым поведением: - Могла бы для начала у меня поинтересоваться, что к чему, а то сразу 'с любовницей выходил'!
- Вы как скажете, Георгий Аркадьевич, - отводила взгляд Люда. - Я и не говорила про любовницу.
Светку с первого этажа вообще спас от уродства. А она секретарша. Ей собака ухо отхватила. Любимая овчарка вдруг сбесилась и за ухо цап зубищами. Муж Светкин прибегает с квадратными глазами: 'Спасите! Помогите! Изувечила!' Георгий Аркадьевич помчался к укушенной. Светка орёт, пол-уха на одной кожице болтается. Отрезал, обработал, упаковал в стерильный пакетик, пару кусков мяса из холодильника достал, между ними положил и на своей машине в микрохирургию Светку вместе с ухом помчал. Просьбу Георгия Аркадьевича коллеги удовлетворили - пришили откушенный кусок в лучшем виде. Может, чуть-чуть больше ушко, побывавшее в пасти у пса, торчит, чем неоткушенное. Но это если присмотреться.
Отблагодарила соседушка за восстановленную красоту:
Тамаре Васильевне, лишь она бить всё подряд устала и прикрыла фонтан оскорбительного красноречии, Георгий Аркадьевич попытался объяснить, что их знакомая Нина Риттер пришла вечером и разревелась: хочу лечиться.
- А её всю колотит, - рассказывал, - после запоя, надо опохмелить сначала. У меня как назло ничего. Вижу: совсем плохо. Пошёл за чекушкой.
- Денег не мог дать? Пусть сама бы шла.
- Побоялся. Поздно, темно. Нинка никакая. Возвращаюсь, она спит.
- Ты под бочок!
- Ну, хватит уже!!
С той же скалкой Тамара Васильевна пошла к Риттер, сверять показания.
- Ой! - открыла Нинка дверь.
Видок у Нинки помятый, но трезвая. Тоже подозрительно.
Тамара Васильевна шарахнула скалкой по плафону в коридоре. Правду решила узнать таким же ураганным напором. Затем разбила люстру в зале.
- Я же пришла к нему лечиться. Думаю, опохмелюсь напоследок и начну. Простите.
- Что ж ты спать-то осталась?
- Тамара Васильевна, дочерью клянусь - ничего не было. Села на диван и уснула:
Как она обожала своего Олега. В молодости не довелось отведать любви. Как-то впопыхах всё получалось. Парни попадались из серии 'наше дело не рожать, туда-сюда и бежать'. Муж тоже был: Трепло самовлюблённое: Петух гамбургский. Только и ячился: я да я. 'Прищепка ты от белья!' - разозлившись, скажет ему. Сам из себя чуть больше той прищепки. А нос задирал. И ночью, что уж скрывать, только о себе и думал. Изменила ему на пятом году семейной жизни. Завязался романчик на стороне. Узнал благоверный. Рвал и метал. Как же - ему изменить! Ему!! Но не ушёл. Пришлось самой нагнать: Романчик тут же закончился:
До сорока двух лет и не любила, можно сказать. Были увлечения, но одностороннего плана. Она воспылает, а мужчина из чувств выше полового не поднимался. Поначалу остро воспринимала, а потом смирилась: куда от природы денешься, раз та мужиков по такой мерке штампует. Только с Олегом и расцвело бабье чувство. Он был лётчиком гражданской авиации в Туркмении. Нацмены вытеснили русских с окраин империи. После чего Олег попал в их сибирский город... Нежный, ласковый и неистовый, обцеловывал Нину с ног до головы. А уж как она его целовала! Просто приступы находили, вопьётся, как последний раз. 'Мать, ты мне все губы высосешь!' - смеялся, отрывая возлюбленную.
Она, дама на пятом десятке, млела, вспоминая эти объятия в маршрутке или в другом общественном транспорте. Никогда с таким рвением, даже дочери любимой, не варила, жарила, пекла, как ему. Угодить, порадовать, самой растаять от нежности, глядя, как он аппетитно уписывает борщ или пирожки:
На всяких бегунов за здоровьем, что трюхали трусцой по дорожкам парка, всю жизнь, будто на дефективных, смотрела. Вдруг занервничала: от счастливой жизни попёрло её. Обеды и завтраки на боках оседают, раздувая грацию талии, размывая форму бёдер. Живот в юбки прежних размеров перестал вмещаться. Олег и в пятьдесят три стройнее пирамидального тополя. Купила Нина кроссовки, штаны спортивные и каждое утро в парк против жировых отложений. Начал отступать целлюлит под натиском немецкой настойчивости. В полумарафоне даже пробежала, желая показать возлюбленному, на что способна ради него. Олег за компанию тоже выбежал на спортивную дорожку. Гармония, что там говорить.
Четыре года прожили, как один день.
В тот вечер она прилетела с работы. Он в костюме при галстуке ждёт, чемодан на пороге.
- Ты куда? - ёкнуло сердце.
Он ключи на стол положил:
- Извини, не могу больше. Ухожу.
- Не пущу! - обняла крепко.
Олег руки обнимающие развёл и доложил, что на Ленку, дочь Нины, потянуло.
- Не могу ничего с собой поделать! До греха недалеко.
Ах ты, зараза такая, эта Ленка-кобылка.
И ей, дуре, надо было давно мозгами своими птичьими догадаться. Молодая козочка в квартире. Семнадцать лет. Там под бюстгальтером столько добрища свежего да тугого. Да какой бюстгальтер? Вечно полураздетая носится по квартире. И на мордашку хороша, а уж выступающие части так и рвутся из одежды себя показать. Дома взяла моду халатики не длиннее блузки носить.
Сколько раз говорила: 'Ленка, ты бы не сверкала перед Олегом Ивановичем ляжками, мужчина ведь!'
'Мам, не смеши людей! Какой он мужчина?'
Не будешь объяснять дурочке, что мужчина ой-ё-ё-й...
А надо бы. Да затмила любовь трезвый взгляд на житейские вещи.
Заколодило Олега на молодое и сахарное.
- Ты как на ночном дежурстве, так не сплю, ворочаюсь, к ней со страшной силой тянет. Позавчера час под её дверями простоял, - объяснял Олег свой уход. - Нет, не могу больше.
Как ни просила, ушёл.
Несколько дней ждала и ревела.
- Мама, поздняк метаться! - успокаивала дочь. - Ушёл и хренушки с ним! Значит, не очень любил.
- Что ты в любви понимаешь? - выкрикивала Нина. - Тебе бы только задницей крутить:
- При чём здесь моя задница?
Еле сдержалась - не ляпнуть дочери: из-за её титек с задницей и ушёл любимый.
В доме стало холодно, хоть закрывай глаза да беги. Так обожала сериалы, теперь пяти минут не могла усидеть перед телевизором, воротило от брехни. И начала прикладываться по вечерам к рюмке. С ней и сериалы лучше смотрелись. И вообще веселей... Стала спиваться:
От пьянства Георгий Аркадьевич вылечил.
Тамара Васильевна, проведя скалочную экспертизу, пришла к выводу: подлой измены в её отсутствие не было! И разрешила провести лечение.
Но когда приходила с этой целью Риттер, язвила: 'Нина, ты, конечно, с ночёвкой, где тебе постелить? Если что - я могу к соседям уйти'. Риттер страшно смущалась, даже краснела.
В Георгия Аркадьевича она верила, как в Бога. Когда-то он успешно сделал ей сложную операцию на желудке. Верой в себя и немецким педантизмом пациентки хирург хитро воспользовался, отлучая от пагубной тяги к рюмке. От фонаря написал трёхмесячный противоалкогольный курс. Микстуру намешал безвредную. Главное, сказал, всё соблюдай до минуты и капли. И никакого намёка на спиртное в доме и в голове.
- Вылечишься, - со своей стороны добавила Тамара Васильевна, - браслет подарю, от которого ты тащишься.
Был у Тамары Васильевны серебряный браслет, Риттер как-то увидела и с детской непосредственностью начала восхищаться. Попросила разрешения примерить. Так и сяк крутила руку с ним, поднося к глазам, отводя на максимальное расстояние.
Браслет пообещала Тамара Васильевна в награду: надо как-то возмещать урон, нанесённый скалкой.
Всем рекомендациям Георгия Аркадьевича Нина следовала неукоснительно. И бросила пить.
Но радости от трезвой жизни даже с серебряным браслетом на руке не последовало.


Я - СВОБОДЕН
Теленовости скороговоркой сообщили о теракте в Израиле. Промелькнуло лицо пострадавшего охранника кафе, его транспортировали на каталке, и я узнал Ивана. Левая бровь с характерным изломом.
Израиль для Ивана начался за пять лет до этого. Всё произошло стремительно. Рая, она жила в соседнем подъезде, по дороге из школы обратилась с просьбой отформатировать жёсткий диск. 'Легко', - сказал Иван. Был ветреный октябрьский день. Тополя сыпали жёлтым листом. Зашли к Рае. Она училась в девятом классе, он - в десятом. Иван сел за компьютер, и вдруг Рая обвила его шею руками, попросила: 'Поцелуй, пожалуйста'. И всё свершилось. Впервые у него, во второй раз у неё.
Торопливые короткие минуты оглушили юную душу Ивана.
С Петром, его отцом, мы играли по субботам в футбол. Я мастер типа 'бей-беги', отбойный защитник с одной задачей в голове: пинай, дабы мяч врагу не достался, у Петра ноги с головой росли из нужного для футбола места. Кроме этого, он лихо чинил мячи. Зашивал, менял камеры. Я заглянул к нему забрать свой отремонтированный и отблагодарить пивом, но Петя заизвинялся:
- Прости, дорогой, на часик смотаюсь по делам гаражного кооператива. Вон посиди с Иваном, он два дня как из Израиля.
- Домой не тянет? - спросил, располагаясь за столом.
- Само собой.
- В земле обетованной что потерял?
- Любовь-морковь...
- Лекарство от неё - новая любовь, - умно сказал я, прекрасно зная относительную эффективность названного препарата.
- Мне сюда ехать, она звонит. Зачем? Вроде разрулили... Замуж собралась за какого-то грузина. 'Захотелось, - говорит, - услышать твой голос'. Чё меня слушать? Не хочу возвращаться, хотя билет на обратную дорогу есть...
Иван достал бутылку 'Столичной'.
- Пиво в Израиле надоело. В жару там водку смерть пить. А у нас лучше беленькую.
Прилип к Рае после 'форматирования'. Дня прожить не мог. Мечтал: дальнейшую жизнь бок о бок, рука об руку пройдут. И вдруг возлюбленная сообщает: собрали чемоданы в Израиль. До этого ни намёком не посвящала Ивана в семейные планы в сторону исторической родины. Огорошила разом: документы готовы.
Иван на коленях принялся уговаривать: 'Ты уедешь, а я? Оставайся. Поженимся:'
'Родители одну ни за что не оставят меня!' - Рая ещё школу не окончила.
- Вот скажите, - Иван открыл на запивание минералку, - почему нас по-дурацки природа устроила? Друзья, отец говорили: что ты бесишься, остынь, море девчонок. Нет, каждый должен сам наступить на бабские грабли. 'Жена издалека - тот же навоз, только везти дольше', - друган мой Витька Сокур брякнул тогда. Я ему по морде заехал.
Закрутил Иван мороку: тоже поедет. Еврейской крови у него раз, два и мимо - от бабушки отца капля-другая досталась. Ну, со стакан. Неубедительно для Израиля. Иван прессует родителя: пустят, собираем документы. Никаким доводам о 'море девчонок' внять не хочет. Пётр отправился с ним в Новосибирск в консульство, втайне надеясь на минусовой результат. Не прошёл бы Иван сито, кабы не спортивная юность отца. В разговоре с консулом коснулся футбола, а консул - фанат мяча и бутс, по сей день любительски пинает, поддерживая эмоционально-физическое здоровье. Возник у Петра с консулом живой диалог вокруг мяча. Петр потом сетовал: 'Язык мой вражина! Нет бы, засунуть его в задницу, я соловьём разошёлся'. Консул по спортивному блату приподнял шлагбаум Ивану на историческую родину.
- Я в Израиле не собирался долго оставаться. Думал - мыслитель, блин, хренов! - поженимся, и переманю Раю в Омск. Она тоже 'за' возвращение была, когда здесь на эту тему мечтали. Тёрла по ушам. Я верил. Планировал: денег там подзаработаю, с ними вернёмся и начнём жизнь не на пустом месте. В Израиле через два дня понял, что я - дурак. Она никогда оттуда не уедет. Через неделю понял: дебил! зря вообще притащился. Но это не на электричке за грибами сгонять. В то время было: хошь не хошь, а три года живи, чтобы сняли подъёмные, что первые шесть месяцев получал...
В школе у Иван рейтинг был не ахти какой высокий, но прабабушкина капля крови дала о себе знать в ульпане на курсах иврита. В группе первым номером шёл, на лету всё впитывал. Понимал: чем лучше будет знать язык, тем больше вероятность хорошо устроиться на работу. На третьем месяце жизни в Израиле подался в агрессивный маркетинг. Впаривал, как сам говорил, честным гражданам фильтры для многоступенчатой очистки воды. Тысячу долларов не каждый выложит. Попотеть на уговорах приходилось.
- Чтобы понравиться людям, надо продать им себя, - Иван налил в свою рюмку водку, в мой стакан пиво.
Проворачивал торговлю под маской молодого обаятельного парня. Бабушкам и дедушкам песни на идиш пел, веселил старичков, дабы на мажорно-песенной ноте обстряпать дело. Если начинали плакаться - денег нет, набрасывался доводами: здоровье важнее! употребляя некачественную воду, на таблетки больше впалите денег, чем фильтр стоит. 'У вас самого есть?' - спросят, бывало. 'Первым делом поставил', - врал самозабвенно.
Обрабатывал исключительно сограждан по СНГ.
Молодых на теме землячества размагничивал. Изучил географию Советского Союза, все характерные улицы и районы больших городов. Закинет наживку: откуда будете? С Украины, скажут. С ридной нэньки! А там откуда? С Ивано-Франковска. Да вы шо? А я со Львова. На улице Горького жили, потом на Ивана Тимошенко переехали. Сам разу на батьковщине не был. Или потенциальный клиент сообщит, что из Николаева в Израиль прибыл. У Ивана полная голова заготовок. Тю, скажет, а мы в Николаеве пять лет в Солянах жили. Папа военный, мотались всю жизнь с места на место. В Николаеве ездил купаться на стрелку Буга и Ингула и в яхт-клуб. Если говорили из Гомеля, Иван представлялся жителем Калиновичей. Для казанских евреев представлялся жителем Дербышек, мать на оптико-механическом работала:
- Без лoха - жить плохо! А без лоха? - жизнь плоха?! - смеялся Иван, описывая израильскую жизнь. - Представишься им земляком - и пошло, и повертело: У тех, кто недавно приехал, уши большие, вот и трёшь помаленьку. Самые трудные в работе были москвичи и ленинградцы. У них свои тараканы в голове.
Зато душа радовалась Дальнему Востоку: Биробиджан, Хабаровск, Владивосток. Если клиент попадался из Биробиджана, Иван представлялся: 'Я - по отцу Бортко, а по матери Фельдман. Жили на улице Бумагина, потом на Пионерскую переехали'. И всё - он родной человек, ведь в Биробиджане куда ни плюнь - Фельдман, каждый второй. Иван не только на улице Бумагина не жил, вообще восточнее Новосибирска не углублялся на земном шаре.
- Ни разу не уличили во вранье. С первого взгляда определял, кому можно лапшу вешать.
Психолог. Только с Раей психология не срабатывала. Водила возлюбленная за нос.
- Стала мне армия корячиться. Я планировал: Рая закончит школу, поженимся, будем нормально жить. Если уйду в армию - накрывается всё. Отец Раи сказал: сможешь её обеспечить - женись, нет - такой зять не нужен. А в Израиле, если и можно жить, только с семьёй. Одному нечего делать. Работать всей семьёй, зарабатывать: Сначала друзей, с кем закорешил на курсах иврита, сагитировал в магав - пограничные войска. Они пошли, я перед призывом передумал. Как раз в должности повысили, старшим группы стал. Денег больше. Начал косить от армии.
Как гражданин Израиля, Иван обязан пройти военную службу, а он не откликается на повестки выполнять долг перед исторической родиной. И раз, и другой, и пятый. Два года увёртывался. Потом серьёзно за него взялись. В то утро Иван собирался к одним из Биробиджана картину под названием 'Я - ваш земляк Фельдман' гнать, а на него наручники и в тюрьму военную.
и в Израиле не пионерский лагерь. Ну да Иван не совсем наивняком попал в пенитенциарное учреждение. Кое-какие тонкости знал. К примеру, вежливость должна быть на высоте. Зашёл первый раз в камеру, поздоровайся. Иначе боком выйдет высокомерное пренебрежение к товарищам по помещению с решётками на окнах. Однако на их взаимную вежливость - предложение присесть на тик-гадоль (большой рюкзак, куда одеяла складываются) - как раз и не стоит отвечать согласием. Сядешь и подпишешь себе звание стиральной машины - носки сокамерникам приводить в свежий вид. Не больше одиннадцати человек соседей по заключению в камере, да приятного мало. Ещё и полы, если рассядешься на рюкзаке, будут заставлять мыть.
В тюрьме исключительно солдаты сидели, в основном из бывшего Союза. Кто за несанкционированный расстрел угодил в зеки, кто прибил товарища по оружию, кто за побег из армии, за невыполнение приказа.
Русские ребята, хоть и с еврейскими корнями, а всё равно нигде не пропадут. Ментальность россиянина требует вечером чайком побаловаться. Тюрьма эту национальную черту не предусматривала. Никаких чайников в камерах. Зато лампы неоновые. Два провода вытаскиваешь, пламенем зажигалки оголяешь, и тебе пожалуйста - запитывай нагревательный прибор, подключай к электросети. Но нужен прибор. По тюремному уставу положено заключённому стол сервировать двумя ложками, одна для мясной пищи, вторая для молочной. Для мясной - с отверстием в ручке. Между двумя мясными ложками крепится зубная щётка в качестве изолятора, к каждому отверстию прикручивали по проводу (и эти электрокомплектующие доставали зеки), их вторые концы к тем самым оголённым - и кипятильник начинает функционировать. По вечерам, когда офицеры уходили, зеки, имевшие доступ на кухню, вскрывали шкафы, воровали масло, яйца, сахар. Обеспечивали чайные посиделки в камерах.
Чай чаем, но надо как-то выкручиваться из казённого дома. Зная, что через изолятор легче выйти на свободу, Иван исхитрился туда попасть. Дальше главная задача - продать психиатру идею, что ты не годен к армии. Если купится доктор, поверит твоим россказням, может написать резолюцию, столь желанную для Ивана, по которой на военном суде дадут заключение: по личной причине или по здоровью не годен призывник к армии.
И прощай погоны, автомат с патронами.
Не получилось у Ивана облапошить врача по шизофрении, паранойе, другим недугам головы. Но всё одно - чуток своей идеи продал, из тюрьмы выпустили с направлением на призывной пункт ещё раз пройти комиссию, теперь с упором на психиатров.
Иван, вырвавшись на свободу, снова послал армию от себя подальше. Деньги надо зарабатывать. Ещё год скрывается от почётной обязанности родину израильскую защищать. Но еврейские вояки не хуже российских работают с уклонистами. Имеют в загашнике ряд приёмчиков. Получает Иван бумагу судебного содержания. Дескать, вы совершили дорожно-транспортное происшествие, повторно вызываетесь для дачи показаний. И обещают отменить водительские права в случае неявки. Восстанавливать права - такие головные боли, не захочешь связываться.
Откуда ноги в армейских ботинках у хитрой бумаги росли, Иван подозревал, взял с собой на разбор ДТП пакетик с вещами, документы, приехал по указанному адресу. А его цап-царап и в наручники: 'С этого момента вы арестованы'. 'Я больной, - пытался Иван отговориться от принудительных браслетов, - врачи приписали постоянно таблетки пить, без лекарств не могу'. Не тот случай на жалость давить. 'В тюрьме, - парируют его отговорки представители, - решат, что надо - таблетки или уколы в задницу'.
Вторая ходка за решётку тяжелей далась. Контингент не тот. За плохое поведение в виде драк несколько раз в изолятор-одиночку помещали. Натуральный карцер. Мешок каменный. Жара. Дышать нечем. Вместо окна железный щит с отверстиями в диаметр сигареты. Бетонная шконка. Благо, таблетки давали. Выпьет Иван, помечтает о встрече с Раей, как прикусит ей мочку уха - отчего она всегда счастливо хохотала, а у него сердце замирало - потешит себя сладкими фантазиями и забудется чумовым сном. Без таблеток тронуться можно было от одиночества. В общей сумме два месяца просидел в изоляторе.
Потом дошло известие: Рая пошла в армию. Иван прекратил ломать комедию, встал под израильское ружьё.
Как-то на провокационный вопрос теста: 'Если начнутся боевые действия Израиля с Россией, а ты в израильской армии - будешь стрелять?' - подмывало сказать: буду, но перейдя на сторону России.
Переходить не пришлось. Отслужил честно.
Демобилизуясь, мечтал: Рая уже не школьница папу-маму с руками по швам слушаться, армию отслужила, через это, кстати, льготы неплохие получила. Самостоятельная женщина без папы-мамы решать, за кого замуж выходить:
Да ничего подобного. Канитель снова началась. Родители против Ивана, она тоже ни два ни полтора на уговоры пожениться.
- Я психанул, - рассказывал Иван, - уехал из Хайфы. Друг армейский позвал в охранную фирму. Вот так. Она замуж выходит. Любовь-морковь закончилась. Знаете, Кипелов поёт:
Я бы мог с тобою быть. Я бы мог про всё забыть.
Я бы мог тебя любить! Но это лишь игра.
В шуме ветра за спиной я забуду голос твой.
И о той любви земной, что нас сжигала в прах:
И я сходил с ума. В моей душе нет больше места для тебя.
Иван на нерве пропел, налил себе водки, выпил.
- В первый раз услышал песню в Хайфе на Новый год, и будто током шарахнуло. Мы разбалделись с ребятами, под утро из одного дома в другой потащили ёлку. Метра полтора искусственная, с шариками, с игрушками: Разделили на две части и несём... Колпаки красные надели, дурачимся. И вдруг из окна песня, наверное, русские гуляли. Я встал как вкопанный. Припев:
Я - свободен, словно птица в небесах!
Я - свободен, я забыл, что значит страх.
Я - свободен с диким ветром наравне.
Я - свободен наяву, а не во сне:
На следующий день разыскал диск 'Арии'. Гонял до опупения.
Он закурил, выдохнул дымом:
- Я - свободен. Не хочу возвращаться в Израиль. Пошлю всё: Здесь родители, друзья:
Араб шёл по другой стороне улицы, свернул к кафе. Их глаза на мгновение встретились, араб отвёл взгляд, Иван всё понял, шагнул вперёд, обхватил смертника, накрепко сковал его руки. Наискосок от кафе располагалось посольство США, Иван начал толкать араба туда в надежде на помощь охранников посольства.
Со стороны казалось - мужчины танцуют. Вот партнёры делают первые пробные па, приноравливаясь друг к другу. Ещё два-три шага - и рисунок движений обретёт стройную логику танца.
Тщедушный араб, почти подросток по комплекции, был на редкость сильным.
Иван учился с Мишей Кошкиным. Тот при росте метр с кепкой и тощем весе до шестидесяти в десятом классе не имел в школе равных по армрестлингу. Укладывал здоровяков, что на голову выше. На соревнованиях с другими школами Мишаньку выпускали на закуску, как шоу. Выходит клоп и айда валить всех подряд. Араб был из этой породы. Иван изо всех сил сжимал руки шахида ниже локтей. Смертник молча выворачивался.
Запел сотовый мелодией Раи. Утром она позвонила, предложила - 'если ты не против' - встретиться. Он был 'за'. Для уточнения времени рандеву обещала позвонить днём.
'Рая', - подумал Иван.
В эту секунду правая рука араба чуть сдвинулась, и раздался взрыв:

ИСПОВЕДЬ О НЕЛЮБВИ
Как любила его до свадьбы! Как любила! Глупой девчонке не хватило умишки понять: любила, что сама нагородила. Когда прояснилось - а уже дров наломано... И двух лет со дня знакомства не миновало, как вся жизнь моя по колдобинам понеслась. Девочкой росла скромницей. По-настоящему не дружила ни с кем. И вдруг на меня обращает внимание красивый парень. На четыре года старше. Я год как со школы, в техникуме училась. Восемнадцать лет. Он в институте на последнем курсе. Всем хорош. На голову выше меня. Спортсмен, волейболист: Руку в локте согнёт, бицепсом меня под попу подхватит, играючи на этом 'сиденье' поднимет. Я верещу, счастливая. Только им и жила, дурочка...
Брачная ночь. Он уснул, я лежу и шепчу: 'Милый, любимый, единственный, теперь навсегда рядом. Навсегда-навсегда:' Как легко было на душе, как хорошо: Пахло персиками. Мама поставила вазу... Солнечная, светлая жизнь виделась впереди: 'Милый, любимый, единственный:' - повторяла и повторяла.
Никогда меня не любил. Мать его и бабушка увидели во мне порядочную девочку. Постановили: в самый раз для избалованного сына и внука. Девочка без претензий, будет хорошей женой. И сагитировали жениться. Боялись - пойдёт парень по рукам. Отец его большая шишка - управляющий строительным трестом, - пообещал: если женится, сразу квартиру сделать. Мы прямо со свадьбы въехали в новенькую двухкомнатную.
Он страшно не хотел второго ребёнка. Какие мерзости я только не слышала, когда с Вовой ходила. И корова ленивая, и овца безмозглая, которая ночью об одном думает: По-всякому издевался надо мной. Женечке исполнилось годик и месяц, когда Вова родился. Женечка желанным появился, а как второй раз забеременела, так наша любовь и кончилась. Тогда-то и уразумела: взаимности никогда и не было. Нафантизовала любовь:
Был момент - у меня уже пять месяцев беременности, за стенкой жила молодая семья, Олег и Лена, она хирург, тоже беременная, со Светкой ходила. Я устала от оскорблений, постоянных попрёков 'пузу' - решилась на аборт. Упросила Лену, как та ни отговаривала. Я никогда аборты не делала. Упросила Лену, та повела. Гинеколог - татарочка. Спрашиваю: а ребёночек мой живой будет, как родится? 'Ну, немножко поживёт', - равнодушно врач бросила. Я топнула ногой: не бывать этому! Вернулась, муж как увидел моё пузо, как швырнёт об пол бокал с чаем. Как заорёт. Оскалился весь. А я кричу: мой ребёнок! мой! буду рожать!
В такой атмосфере его носила до самого роддома, но родился Вова здоровенький, вес три пятьсот, пятьдесят сантиметров рост. Хорошенький... Подумала, может, сыну будет рад. Нас пятеро в палате лежало. Девчонки-первородки. У всех дочки. 'Вот, - завидовали, - муж обрадуется. Второго сына подарила'. Он привез после роддома домой. Лифт не работал. Поднимается впереди с Вовой. За ним я и Гена, его институтский друг, на машине нас подбросил. Он, не оборачиваясь, сквозь зубы говорит: ты так и будешь каждый год рожать? Мерзко, гадко, противно, даже друга не постеснялся.
Мама через неделю приехала. Он ей вместо 'здрасьте': 'Ваша дочь ничего не умеет, только рожать!'
Энергетически, наверное, повлияло на Вову, что на протяжении всей беременности не хотел его отец. И мои страдания от постоянных попрёков, оскорблений тоже передались сыну.
Вова, когда родился, был очень похож на меня. Свекровь сразу отметила. А моя мама говорит: 'Только она хотела Вову'.
За полгода до его смерти начали донимать изматывающие сны, будто хороню Вову. Раз вижу: он выскакивает из подъезда мне навстречу. В куртке и шапке старшего брата. Я говорю: 'Вова, почему ты ходишь, почему живой, я ведь тебя похоронила?' Проснулась и обалдела. Как могла сыну родному такое сказать? Как язык повернулся? Не отсох?
Другой сон. Иду по дороге, вдруг передо мной саркофаг, плитой накрытый. Упираюсь руками, делаю страшное усилие, отодвигаю плиту, а там Вова лежит в гробу. Да ясно так. Женю ни разу не хоронила во снах. Только Вову. То будто его забирают, а я кричу: не отдам! Всё указывало, что потеряю. Приснилось: плывём в лодке - я, Женя и Вова. На другом берегу деревянные церкви. Лодка переворачивается, они тонут, я ныряю, Женю достаю и снова ныряю: А Вова быстро-быстро опускается в тёмную глубину. Кричу, рвусь к нему и не могу дотянуться. Выныриваю, а на берегу церкви:
Может, надо было молиться за него? Мысли не было что-то делать. Хотя думала, почему такие сны снятся? И не придавала значения. Как-то на работе женщины принесли книгу по хиромантии. Домой пришла, посмотрела - у Вовы короткая линия жизни. Очень короткая. Фу, подумала - ерунда это. Глупость. А когда Вовы не стало, знакомая повела к женщине, которая лечила и предсказывала. Она сказала, что Вова должен был умереть маленьким. Я вспомнила: в десять месяцев он заболел сильно, начали колоть лекарством: Видимо, неправильно назначили, у него судороги начались, посинел. Я побежала к соседке-медику: помоги! У Лены старший брат заведующий кафедрой педиатрии в мединституте. Он быстро приехал с хорошим лекарством:
Как похоронили Вову, после сорока дней, в один момент мне стало так тяжело. Душа невыносимо болела, казалось - рвётся наружу, просится: не могу! Отпусти меня, отпусти! Упала я на пол. Кричу: Орала, как сумасшедшая: 'За что? За что?' Жить не хотелось. Почему я не спасла его? Почему моя любовь оказалось настолько слабой? Почему не смогла уберечь, сохранить, защитить! Зачем живу после этого? Зачем?
И мысль появилась - броситься с балкона и разом всё кончить: Восьмой этаж: На грани была:
Корёжит всю, вдруг чувствую - на меня кто-то смотрит, поворачиваюсь к окну. Я крещёная, но в церковь на службы не хожу, крест не ношу. Вижу - во всё окно лик. Женский. Богородицы. Не очень контрастно: День был. Но образ с конкретными очертаниями. Я обалдела. Богородица на меня смотрит. Лицо во всё окно, одежды не видела. Потом лик растаял, рассеялся, я поднялась. И будто кто-то повёл в ванную. Открыла холодную воду, умылась, вернулась в комнату, села в кресло и думаю: что ж так себя терзаю? Что ж так разревелась? Раскричалась? Сама себя успокаиваю. Надо жить. Включила телевизор:
Вот и живу. Восемь лет как нет Вовы. И корю себя, и успокаиваю, а всё одно получается: нелюбовь мужа пересилила мою любовь:


ЖИВЫЙ В ПОМОЩИ ВЫШНЯГО
повесть

СТРАДАНИЯ ПО КОЛЕ-ЯКУТУ, БУЛАТУ,
САРАЕВУ, ИГОРЮ и ПАВЛУ
Женский день в отделении трансплантации
Отделение трансплантации почек в женский день 8 Марта соответствовало жестокому романсу: стаканчики гранёные сновали по рукам. Под вечер белые халаты слетелись в ординаторской. Вскоре оттуда стал раздаваться смех.
- Мы 8-й Марта тоже на большой палец гуляли, - с тоской сказал Коля-якут собратьям по 5-й палате.
Вскоре застолью сделалось тесно в ординаторской. Халаты - то один, то другой с третьей и четвёртой - по праздничным нуждам в радостном возбуждении пролетали мимо палат с болящими. В один момент с треском распахнулась дверь в конце коридора, быстрые девичьи ноги зацокали каблучками, следом бухали явно не женские.
- Куда ты? - на ходу интересовался их обладатель в адрес убегающей. - Стой!
- Замороженный курочку хочет мять, - прокомментировал Коля-якут.
- Отмороженный, - поправил Игорь из Абакана. - Как в том анекдоте. Курица думает: не слишком ли быстро бегу, петух: догоню - оттопчу, а нет - согреюсь.
- Совсем обнаглели, - осудил пернатые гонки из своего угла вечно недовольный Сараев.
- А Баринов точно Отмороженный, - сказал казах Булат.
Булат был старожилом палаты ? 5, срок его пребывания под медицинской крышей подполз к полугодовому экватору. Игорь из Абакана третий месяц томился, Коля-якут четыре разменял, как и сибиряк Сараев:
Павел Колобов всего третий день находился в больничных стенах. Но с прозвищем Отмороженный был согласен на все сто. С выступающим на женском празднике в роли петуха-преследователя доктором утром познакомился на процедуре колоноскопии. Что касаемо 'скопии' в научном термине понятно: рассматриваю, наблюдаю. Первую часть лучше вообще не знать, в крайнем случае - по учебникам, не на своей шкуре. Тем более - шкура не страдает. Для обследования состояния внутренних органов устанавливается канал связи между органами и аппаратурой. Вовсе не через рот, а с противоположной стороны.
- Трёхметровый шланг тебе в задница вот так! вот так! пихают! - просвещал Павла Коля-якут накануне процедуры, экспрессивно показывая жестами толкательные действия медперсонала. - Засунут маленько, фить - надуют, посмотрят-посмотрят твоя состояния и дальше вот так! вот так! пихают, опять фить - надуют: До самого горла пихают:
Павлу 'пихал' Отмороженный.
- Готовьтесь, сейчас будем делать очень-очень приятную операцию, - подмигнул.
- От неё, наверно, одни мазохисты кайф получают, - невесело пошутил пациент.
- Почему, - многообещающе хихикнул доктор, - тоже получите.
Был он всегда неестественно возбуждён.
- Колёса, наверное, глотает, - ставил диагноз Булат.
- Или бутылочка прикладывается, - добавил свою версию Коля-якут.
- Не пахнет от него, - усомнился в алкогольной причине Булат.
СТРАДАНИЯ ПО ПАВЛУ
Экспонат от деда
В прошлом году мать рассказала Павлу. Во время учёбы в мединституте в анатомическом музее демонстрировали почки поликистозные. Живого места не было, так постаралась болезнь. Запомнила впечатлительная студентка жуткую картинку, пособием для будущих лекарей сквозь стекло банки проглядывающую. Через несколько лет выяснилось: почки экспонатные не чьи-нибудь посторонние - свёкра.
'Узнай вовремя, не вышла бы замуж за твоего отца, - сказала сыну. - Тебя на мученья обрекла:'
Дед умер в сорок пять лет, отец в сорок четыре, дядя по отцу в сорок восемь, двоюродный брат до сорока не дотянул. Все с одним диагнозом. Павел разменял пятьдесят. До сорока трёх не чувствовал болезни. Потом началось. Пятый год на инвалидности, выпросил рабочую группу. Постоянно беспокоило давление. Почти по графику, где-то на третий-четвёртый месяц делалось невмоготу, уходил на больничный. И рос показатель креатинина. В организме накапливались азотистые шлаки и другая гадость: Третий год предлагали гемодиализ - отказывался.
Креатинин вышел на отметку 700. Когда у здорового человека он до 130...
В отделение трансплантации почек Павел попал по блату - мать подключила медицинские связи. Перед этим скрутило, думал, конец пришёл. Боль пронзала, будто раскалённую кочергу всаживали внутрь и проворачивали:
Когда отпустило, иронизировал над собой: теперь точно знает - пытки выдержит любые, не выдаст врагу секреты, имей таковые в загашнике.
Перед матерью и женой было стыдно. На пике боли понёс: вы меня не любите, я вам камень на шее, только и ждёте вперёд ногами вынести... Родные пытаются достучаться, вразумить болящего: надо немедленно в больницу. Он заботу близких выворачивает: у вас одно на уме - сбагрить меня на кладбище: Проклинает близких последними словами:

СТРАДАНИЯ ПО КОЛЕ-ЯКУТУ
Олени, мотоцикл, лыжи
Колю-якута Павел, впервые войдя в палату, принял за китайца. Сейчас представителей Поднебесной полно кругом. Племянница у Павла учительница, так у неё в третьем классе пять китайцев. Стекаются потомки изобретателей пороха и фарфора в Россию по шёлковому пути и менее заметным тропкам. Из своего детства Павел только одного китайца живьём помнит. Ездил в гости к тёте в маленький город Ачинск. В районе с индустриально-народным названием Стройка обретался дедок, китайского рода-племени. В бане с ним сталкивался или на улице. Да и тот, говорят, исчез после пограничного конфликта на заснеженном острове Даманский.
Сейчас китайцев пруд пруди по всей России. Через это Колю-якута принял за представителя скорострельно размножающего народа. Лицо у Коли под стать - с хороший поднос, скулы широченные... Зато жена - писаная красавица на фото. Если у Коли глазки щелевидного разреза, у неё - огромные, брови тонкими крутыми дугами, ресницы чёрными раструбами, носик аккуратный. У Коли он как сапогом в роддоме наступили на переносицу. Лоб у Колиной жены высокий, одухотворённый: У Коли - будто в пелёночном детстве навсегда затормозился в развитии, узеньких размеров: И весь портрет у Коли плоский, как скалкой ровняли:
Игорь из Хакасии смотрел, смотрел на фотографию и бросил в сердцах:
- Ты на себя и на неё посмотри! Тебя убить мало, такую красоту своим обезьянством портишь.
Не совсем. Коля настрогал четверых детей. Младшие - дочь и сын - походили на красоту папашу. Старшие дочери в мать удались. Что одна, что другая рядом с Колей не стояли.
Игорь частенько доставал Колю по утрам:
- Звонил своим? Как там олени?
Коля каждый раз вспыхивал с пол-оборота:
- Мы олени не водимся! Коровы, лошади:
С русским языком у него туго обстояло. 'Я вас половину не понимаю', - махал иногда рукой и уходил из палаты.
Павел не исключал возможности - в один момент Коля и Игорь сцепятся в рукопашной по вопросу оленеводства. Кровь у Коли, несмотря на отравленность некачественной работой почек, горячо бурлила.
В якутской жизни работал спортсменом. Мастер спорта по лыжам. Набегавшись сам, тренером сделался, и не рядовым - на всю Республику Саха именитым. Воспитал чемпиона России, призёра чемпионата Европы.
По виду Коля не атлет. Невысокий. Но ярости не на одного мастера спорта и чемпиона.
- Осень уже в зима оглобли заворачивай, - рассказывал пламенно, - снег летал, у берега лёд стекло тонкий, я думай - переплыву. Студент ещё совсем-совсем молодой. Голова дурная. Бух в воду. Метра сто пятьдесят речка. Ногу судорогой сжало. Я ей умоляю: потерпи, хороший, потерпи, родной, потом баня парю, массаж дам, мазь...
Коля любил уговаривать. Одушевлённое, неодушевлённое - не важно: На соревнованиях лыжи для быстроты бега. Или мотоцикл.
- Мороз на край градусник, мне, дурака такой, маме с папой ехать горит. Сто двадцать пять километра в один конца. Мотоцикл старичок - 'Урал'. Жена кричит: 'Труп лягу на порога, не пущу, на ночь смотря:' Я жена в сторону пихаю!
Рассказывая, Коля-якут ходил ходуном, дорисовывая повествование руками, ногами и всем телом. Вскакивал с кровати, вскидывал руки, размахивал ими по-шамански, то и дело подпрыгивал. Жестов было не меньше, чем словесного содержания. Когда речь шла о лыжных гонках, 'отталкивался' палками. Повествуя о приключениях-злоключениях с мотоциклом, отчаянно рулил, наклонял тело на поворотах.
- Тулуп, конечно, надеваю. Морда мороз выдерживает, мотоцикл чихать, кашлять посреди пути начал. 'Отвези на последний раз, - прошу, - пенсия после давать тебе. В гараж на покой ставлю, отдыхай, километра ехать не будешь'. Он заглох, ни с места. Ночь тёмная. Дураки другие нет. Пусто-пусто на дорога. Иду пешком, замерзаю, 'ЗИЛ-130' на мой дурака счастье догнал...

СТРАДАНИЯ ПО ПАВЛУ
Молитва матери
Как тяжело умирал дед по отцу - Павел слышал от бабушки, страдания отца видел своими глазами. По-детски глупыми. Однажды заскочил в комнату к нему и ляпнул: когда ты уже умрёшь?
Последний месяц отец нормально питаться не мог. Клизмой мать кормила-поила. Физраствор, сливочки: Однажды вышла на кухню, где были Павлик и бабушка, и заплакала: 'Боже, как тяжело, как больно:' Вот тогда он и побежал с возгласом 'когда ты умрёшь?'
Мать с детства внушала Павлу: раньше или позже, обязательно заболеет. Медик по жизни, умоляла беречься. Не поднимать тяжести, не охлаждаться, не пить, не курить, режим дня: лечь вовремя, встать по графику. Не жизнь, а 'человек в футляре'. Если уж Христос не был пророком в своём отечестве, будет ли мама родная? Павел делал наоборот. Нельзя на солнце жариться? Отлично! Самым любимым видом летнего отдыха стало загорание. И дома, и на юге у моря, куда старался поехать каждый год во времена досемейной молодости. Нагрузки не рекомендуются? Бегал, плавал, с гантелями занимался. Не курить? В десятом классе серьёзно взялся. С наскока - сигарета, спички, чирк и задымил на всю оставшуюся жизнь - не получилось. Тошнило беднягу, выворачивало от желанного никотина. Юный организм противился ядовитому воздействию. Не хотел травиться сигаретами. Настойчивый хозяин заставил. И курил пятнадцать лет.
Наперекор наставлениям матери поступал.
Но ведь проявилась болезнь позже, чем у деда и отца:
Мать в последние годы много рассказывала о прошлом. Заболел он в два года, да так, что ничего сделать не могли. Температура упёрлась в конец шкалы, и чем только сбить ни пытаются - никакого эффекта. Сорок и сорок, как прилипла ртуть. Какие там антибиотики в 50-е годы по сравнению с нынешними, смех один.
Сама терапевт, мать знакомых педиатров подняла. Врачи без предисловий и околичностей ставят диагноз: особо не надейтесь, не жилец. И в больницу направляют.
Нет, наотрез заявила мать, не отдам.
Она уже не девочка, тридцать лет, ребёнок поздний, больше рожать нельзя. Все средства использовала, не помогают. В отчаянии среди ночи давай молиться. Вспоминать из детства бабушкину науку: 'Отче наш, иже еси на небесех!..', 'Достойно есть:' И неканоническими молитвами просить: 'Не дай, Господи Вседержитель, умереть Павлику! Это самое дорогое у меня. Спаси его, милосердный, спаси, всемилостивый:' Со слезами умоляет. На коленях стоит:
Вся в молитву ушла и вдруг бросила взгляд на кроватку, видит - затих сын. Метнулась к нему в панике: умер! Нет, дышит. Положила руку на лобик - мокрый, холодный. Спала температура.
И решила: от страха за жизнь сына помутнение в голове. Сдвиг по фазе. На самом деле никаких чудес в решете. Просто-напросто совпадение. Кризис пошёл на убыль в момент, когда за молитву ухватилась, как за последнюю соломинку:
Какая дикость, подумала, может приключиться от бессонницы и страха. Расскажи кому - не поверят. Доктор брякнулся на колени, молился за здоровье. Смех да и только.
Павел лет в семь спрашивал маму: есть ли Бог? Она, как естественник, расплывчато объяснила, что Бог - это вся вселенная.
Павел получил историческое образование. Дотошный в любом вопросе, со временем пришёл к выводу: верь не верь в атеизм, многое говорит о существовании регулирующей силы. Ни одна теория до конца не объясняет развитие человечества. Тогда как библейские сюжеты и мифы повторяются в истории многократно. Вавилонская башня сколько раз возводилась. На глазах в Советском Союзе. Один к одному по мифу строился коммунизм. До неба дорастили ракетами башню, спутники вокруг земли орбиты нарезают. Казалось, один рывок - и готово строение во всей красе. Самое совершенное общество, власть ничем не сдвинешь.
Хватило лёгкого толчка - и посыпалось, как с горы.
Вавилонские башни, со злом в основании, разрушаются снова и снова... Остальное - экономический упадок, разложение нравов - следствие от главного, приложение к нему, а не наоборот:
Вчитывался Павел в Библию и убеждался: библейские сюжеты даны раз и навсегда. Ни один не абстрактный. Попробуй-ка, свали на случайное совпадение, когда повторяются снова и снова. Вихляющий человеческий ум разве способен такую точную книгу создать. Значит, некая сила вдохновляла оставлять в ней только закономерное.
Человеку бы почитать внимательно, думал Павел, да сделать выводы. Он снова и снова наступает на грабли:

СТРАДАНИЯ ПО БУЛАТУ
Под Гитлера
- Булат стригся, Гитлер похож стал! - вбежал в палату Коля-якут.
Следом вошёл Булат.
- Вылитый Гитлер! - захохотал Игорь.
- Точно, - посмотрел на себя в зеркало Булат. - Ещё бы усики и хай Гитлер! Удружила Роза.
Острое лицо Булата с косой чёлкой приобрело хищное выражение.
Но рост у него не гитлеровский - добрых сто девяносто. Тогда как тянула вся эта высота килограммов семьдесят. Так называемый сухой вес, создаваемый гемодиализом.
Игорь рассказывал, ему врачи перед гемодиализом пообещали: мы из тебя Тутанхамона делать будем. Сдержали юмор. Когда жена потом увидела - в слёзы кинулась. За 100 кэгэ весил муж - почки не работали, вёдра воды в себе носил - гемодиализ мумифицировал до фараонского вида. Клади в пирамиду посланием потомкам в будущие века.
И с Булата согнали немало килограммов диализом. Булат - казах по происхождению и остальным признакам. Павел, впервые войдя в палату, его, вкупе с Колей-якутом, записал в китайцы. Но оба оказались тюркских корней. Булат в русском языке тоже не шибко силён. Да если Коля говорил захлёбываясь, Булат по-восточному степенно.
Сорокатрёхлетняя жизнь его протекала бурно, только жён в послужном списке три. Да не гаремом, пусть и мусульманин чин по чину. Менял одну на другую, оставляя на память по двое детей. Но содержал всех. До болезни строительную фирму имел в собственном распоряжении, с экскаватором и автокраном.
- Какая лучше? - спросил о жёнах Павел.
- А-а! - констатировал результаты опытов Булат. - Чем дальше, тем хуже.
- Спросил бы меня, сразу сказал, - вклинился из своего угла Сараев, - что одну бабу возьми, что через дорогу, тот же хрен, только в профиль.
- Плохо сёк жён! - вставился Игорь.
Булат рассказывал: каждую супругу камчой вдоль спины воспитывал периодически.
- И красится, и красится, - осуждал последнюю подругу жизни, - как только дырку в зеркале не просмотрит! Что там можно часами краситься. Зачем я на ней, дурак, женился? Вторая лучше была: Менять надо:
- На Розу махни! - предложил Игорь.
Казашка Роза лежала в 3-й палате, москвичка. В столице пересадку в последнее время не делали, там врачей по судам таскали, подозревая в донорском криминале. Роза подалась в провинцию. При Павле подарила Булату свитер, собственноручной вязки. Цвета бордо. Шикарный. Булат надел под него нарядную чёрную рубашку, в парадные брюки нарядился и пошёл в женскую палату телевизор смотреть.
Под Гитлера не кто иной, как Роза, сделала Булату причёску.
Не замечал Павел в её адрес от Булата повышенных чувств. Хотя в больнице рассказывали: в некоторых городах есть клубы гемодиализников, в их среде случаются даже браки.
- Нужен он Розе! - сказал Сараев из своего угла. - Она в Москве здорового найдёт. Бабы живучие, что кошки помойные, у них и операция лучше проходит. Мне в один день с бабой делали. От одного донора почки. Так она на третий день вставать начала.
К женскому медпесоналу Булат относился без почтения, соответствующего прекрасному полу. Бывает, его привезут на каталке, помогут на кровать перебраться, а он вялый, но, если в трусах, чуть очухается, сразу снимает последние одежды, и ходит по палате голым. Молодые медсестры по лечебным нуждам заходят, Булат никакого внимания на присутствие противоположного пола. Рукой не прикроет интимные атрибуты. Что тумбочка, что женщина в белом халате - один коленкор пациенту:

СТРАДАНИЯ ПО ПАВЛУ
Нетрадиционное лечение
Год назад Павла познакомили в церкви с Иваном Михайловичем. Крепкий, подвижный мужчина, с густыми чёрными волосами, шестьдесят три года.
- Конечно, с Божьей помощью можно вылечиться, - уверенно заявил.
И предупредил: это не таблетки глотать. Выпил и жди у телевизора резких улучшений. И не магия, поделал над тобой какой колдун-экстрасенс пассы, дунул-плюнул и садись к тому же телевизору, руки сложивши. 'Я буду молиться за тебя, просить, - пояснял Иван Михайлович, - ты должен в соработничестве быть. И верить - сила Господа Бога всемогущая. Но, как говорят святые отцы: Бог не может спасти нас без нас. Без нашего участия. В первое время надо каждый день ходить в церковь на службу, каяться, причащаться, поститься, просить прощения за содеянные грехи. И молиться. Не только за себя - горячо молиться за родных и близких, за нашу православную Россию'.
Павел объехал двенадцать церквей, заказал сорокоусты во здравие. Себе и Ивану Михайловичу. 'Мне Божья помощь тоже нужна, - говорил он, - сил потребуется много'.
Павел взял у священника благословение причащаться каждый день. И дал обет Господу: не впадать в грех осуждения близких, не винить их в своих болях. С обострением болезни становился домашним диктатором, родным доставалось:
Весь больной, с давлением под потолок, слабостью в ногах, болью в коленях ходил Павел в церковь... Иван Михайлович был рядом. 'Церковь - единственное место, где мы, простые смертные, можем напрямую общаться с Господом', - пояснял.
Каждый вечер Павел готовился к причастию, читал перед сном молитвы, акафисты, составлял список грехов, рано утром шёл с ним на исповедь, затем выстаивал службу, причащался: Вечером снова в церковь: Подвиг не из лёгких. Без отрыва от производства не совершишь. Взял отпуск:
- Тебе приходится рассчитываться за грехи рода, - говорил Иван Михайлович.
Может, и так. Дед с почками, ставшими экспонатом в музее для студентов, служил чекистом в послереволюционную пору:
В детстве Павел страшно любил слушать разговоры бабушки по матери - Лукерьи - с подругами за жизнь былую. Может, потому и в историки подался. Присядет в уголке, будто своими делами занимается, сам 'уши по плечам разложит'. Кто была эта женщина - ни до, ни после не видел её, -попила с бабушкой чай, о чём ещё говорили - не отложилось, но одно врезалось в память. Он в соседней комнате сидел, притихши, дверь была открыта, жадно прислушивался.
- Сват твой, Матвеевна, - прихлёбывая чай, говорила женщина, - прости меня Господи, не пожелаю ему царствия небесного, душегубец был. Сестра моя сродная Аннушка в ЧК полы мыла, так рассказывала, собственноручно расстреливал, любил это дело. Сам напрашивался крестьян в расход пускать, что против советской власти поднялись. А уж над священниками, рассказывала, издевались в ЧК - гвоздями к полу прибивали. И в 37-м твой сват лютовал.
Это дед по отцу. Он умер перед войной. Деда по матери самого в 37-м ЧК прихватило.
Род у них был зажиточный. 'Ух, работал свёкор с сыновьями, - рассказывала бабушка Лукерья, - вусмерть. С покоса мужики придут, рубахи полотняные снимут, а они колом стоят, потом просолённые. Но и жили: А вы-то не умеете, Паша, жить-то, понимашь! Как мы легко в деревне жили-то! Как весело! Праздников-то сколько... Да гуляли-то не по дню, неделями. Не значит - вино хлестать беспробудно, как у вас сейчас. Вот в кино карнавалы-то всякие с костюмами показывают. У нас почище бывало! Как девки да парни только не наряжались! И шубы-то переворачивали, и морду углём красили. Парики делали: Нет, Паша, не понимашь ты, как мы хорошо жили, пока заваруха не началась'.
Прадед, что работал вместе с сыновьями 'рубахи колом', в Лондоне диплом на выставке получил. После революции смекнул: надо сворачивать хозяйство, уменьшать объёмы производства мяса и масломолочных продуктов, пока шею не свернули. Смекнул мудро, да темпы снижения товарооборота низкие взял.
Его сыну Илье, деду Павла по матери, помогли выжить в коллективизацию бациллы либерализма, густо отравившие воздух России. Дед Илья, заразившись ими, на самой заре советской власти отказался от земли и крестьянского образа жизни. Грамотный, и не только читать-писать - бухгалтерию знал, - с ней в голове и женой под руку подался в город от лошадей, коров и сенокосов.
Устроился на хорошую должность в небольшом уральском городке. Работает по конторской части потихоньку, тогда как в деревне социальные катаклизмы грянули. Прадеда Павла раскулачили. И, требуя денег, до смерти забили. До сына Ильи весть о смерти отца на поле классовой экономической битвы дошла, да он молчок об этом факте на службе, утаил кулацкое происхождение. Земля круглая, нашлись доброжелатели из состава прежних знакомых. В газете появился фельетон про деда под хлёстким названием 'Кулацкий выкормыш на совслужбе'. Выгнали героя публикации с работы, в двадцать четыре часа вышвырнули из квартиры.
Трое детей, Павла мама старшая. Как жить дальше?
Благо на документы, удостоверяющие личность, фотокарточек не наклеивали, чипов втихушку, как сейчас, не вставляли. Дед купил у дальнего родственника справку, подчистил её под себя, подправил и поехал с ней и семейством в самоссылку на край карты - в Ханты-Мансийск. Где знать его не знали.
И всю жизнь ждал рокового момента, когда придут с пистолетом арестовывать. Дождался. В 37-м всю верхушку городка в одну ночь бросили на нары. Партийный, советский, управленческий аппарат скопом в одночасье низвели до арестантов. Дед служил главным бухгалтером. Его тоже замели. Слава Богу, не на смерть. В каталажке нюни не распустил, в отличие от некоторых, как никак внутренне много лет был готов к тюремному повороту событий:
Утром Лена - будущая мама Павла - в школу пришла, там общее построение, линейка. По списку вызвали учеников, чьи папы ночевали на нарах. Человек двадцать сделали два шага вперёд.
'Посмотрите на них, - с разоблачительным пафосом указала старшая пионервожатая, - это дети врагов народа! Снять с них пионерские галстуки!'
'Сколько я хоронила родных, - рассказывала Павлу мама, - сколько трагедий пережила, это было самое большое горе в моей жизни! Самое великое! Горше не было!'
Круглая отличница, редкая 'четвёрка' портила картину успеваемости, первая ученица и активистка во всех общественных делах. Ни пятнышка. Родители - уважаемые люди. Сколько раз на таких общешкольных линейках ей вручали грамоты, книги, хвалили громогласно, и вдруг галстук с позором снят, рекомендовано во всеуслышанье: 'С детьми врагов нашего народа не водиться!'
В школу каждое утро шла, как прокажённая, быстрей-быстрей задворками, по стеночке тишком на своё место прошмыгнуть и за спину впередисидящего спрятаться. Леночка - ещё вчера яркое солнышко, звонкий колокольчик - потухла, замолкла, сжалась серой мышкой.
Первая артистка была стихи со сцены читать, в пьесках играть. В мать удалась. Бабушка Павла - Лукерья, не отличалась грамотностью, в отличие от деда Ильи, но голос певуньи и речь выразительная, а лицедейка: Любого и каждого в пять секунд могла изобразить, передразнить, сымитировать так, что обхохочешься. Сама говорила: какая-то цыганистая кровь подмешалась в их родову за два поколения до неё. Руки у бабушки никак не крестьянские. Длинные-длинные аристократические пальцы. Черты лица тонкие. Волосы густые, чёрные. Глаза тёмные. Бабушку и замуж-то за красоту взяли.
'Ох, Паша, дурили мы! - рассказывала внуку-студенту. - У девок, знамо дело, что на уме, - женихи. И гадание на них. Собирёмся с подружками и ночью айда в овин. Там, значит, подол задирашь и задницу в темноту выставляшь! В овине-то хоть глаз коли, а мы стоим с задранными юбками, ждём, сердечко пырхает... Шли хихикали, тут тихо-тихо. Мышь какая пискнет. А гадание-то како? Если домовой погладит по заднице-то голой, значит, замуж выйдешь скоро. Во! А бывало, понимашь, робяты, если девки не доглядят, раньше в овин проберутся. Стоишь домового ждёшь, а тебя вместо него прутом как обожгёт по голому-то заднему месту. Ой, больно! До крови, бывало. Девки визжать, парни бежать. Мы за ними: И если кого из озорников поймам:'
- Гладил домовой? - внук спросит.
- Дак, наверно, раз замуж-то выходили.
Саму бабушку Лукерью долго не гладил. Девятнадцать исполнилось, когда из соседней деревни приехали сватать родители будущего мужа. Крепкие были хозяева, скотные дворы, полные животины, маслобойня. А всё одно голова не только сундуками с приданым забита, не одной заботой - лишнюю рабсилу в лице невестки заполучить. О прекрасном тоже размышляли. Жену для сына выбрали за красоту. Сундуков с приданым попросту не существовало. Бедная семья. Причём, перед сватовством никаких романтических историй, когда парень втрескался на ярмарке, например, или ещё где до беспамятства и ультиматум дома выдвинул: хочу возлюбленную под венец вести и баста. А родители на поводу у любимого сынка пошли. Ничего похожего. Жених до свадьбы разу не видел суженую. И младше невесты, семнадцать всего. Родители, оценивая Лукерью, наверно, подумали: какие от такой писаной девахи внучата пойдут ладные! О внешнем виде породы, получается, заботились.
Молодые полюбили друг друга после свадьбы.
Бабушка всегда говорила: 'С мужем мне, Паша, повезло, ой, повезло!'
Ему в 37-м в Ханты-Мансийске тоже повезло, всего месяц в тюрьме продержали.
Как выпустили, на следующий день в школе старшая пионервожатая к Лене подошла: 'Можешь обратно надеть пионерский галстук'.
Общешкольную линейку по поводу возвращения красного атрибута на шею не собирали.
Лена галстук повязала, пришло время - в комсомол вступила. Война застала с новеньким аттестатом об окончании школы в руках. Собиралась в Москву на агронома учиться, да куда теперь. Окружком комсомола призвал на внутренний фронт, на должность 'полномочна'. Ханты так называли, у которых собирала-отбирала ценного меха шкурки, рыбу. Уполномоченная с пистолетом на боку, в кожаной куртке по сбору этого добра у местного населения в счёт налогов.
'Как хант тогда не попал в меня, не пристрелил? - рассказывала сыну. - По сей день поверить не могу в счастье своё! Не будь пьяным, точно убил. Меткачи они отменные. Выскочил с ружьём. Я бежать с его шкурками соболиными. Сзади бах, бах. Зайцем петляю, и думаю: всё, конец:'
Тонула несколько раз, один - после того как лодку с берега прострелили. Замерзала в тундре:
В коммунисты не пошла. Насмотрелась на партийных лидеров, что не голодали вместе с народом в лихую годину войны: И когда в 44-м вопрос встал: или давай, как все, в партию, или из комсомола с треском выгоним, не отмоешься - сбежала в мединститут от партийной карьеры.

СТРАДАНИЯ ПО ПАВЛУ
Путь Ивана Михайловича
- Тоже грех, - слушая рассказ Павла, говорил Иван Михайлович, - последнее у людей забирать:
Путь Ивана Михайловича к православию был густо усеян терниями экстрасенсорики. Считал: его пример типичный для советского технаря. Человеку, с младых ногтей отравленному воспитанием 'Бога нет и быть не может', требуется мощный раздражитель, дабы поколебать атеистическую твердолобость. Возмутителем основ атеизма может стать лжеучение о каком-нибудь космическом разуме или псевдофилософская теория. Ересь, рационально выстроенная, под логически мыслящий ум выверенная, подрывает фундамент научно-материалистического мировоззрения, вносит сомнения в устои 'Бога нет'. Заумь, получившему образование на фоне марксизма-ленинизма, проще воспринять, чем возвышенную веру отцов.
Кто-то, откушав лжеучения, остаётся в нём навсегда. Кто-то идёт дальше...
У Ивана Михайловича заболела дочь, беда подвигла искать нетрадиционные методы лечения. Будучи в командировке в Москве, наткнулся на платные курсы Джуны. 'Во!' - побежал записываться. Занятия вела не сама раскрученная целительница и прорицательница - ученики. Всего один раз Джуна приходила. 'Хотел к ней обратиться, - рассказывал Иван Михайлович, - стеснительность помешала. А может, Господь Бог уберёг'.
После курсов круто пошёл в гору по дороге экстрасенсной:
'Нагрешил я, дай Бог до конца жизни отмолить, - каялся Павлу, - скольких на бесовство подвиг. В 1990 году попал в организацию демонического порядка - 'Дельтаинфо', посильнее Джуны во много раз. Базировалась в Москве, а семинарами деньги по разным городам чесали. В Крым специально к ним ездил. Привлекали обещаниями: 'Наше учение способствует развитию необыкновенных способностей в человеке'. Я, простачок, так и думал: в каждом индивидууме есть третий глаз и другие супервозможности, освой спецметоду, и раскроется заложенное природой. Будешь врачевателем, предсказателем: О Боге и дьяволе они молчок'.
Поездил Иван Михайлович по семинарам, насобирал коллекцию в десять дипломов, вплоть до высшего уровня - первой категории, накопил в себе эзотерические знания и посчитал: пора теорию превращать в практику. Организовал курсы, как активный последователь этих учений, особенно Джуны.
Народ, желающий открывать третьи глаза, раздвигать горизонты способностей, потянулся со страшной силой.
'Люди-то интересные, - каялся дальше Иван Михайлович, - многие с благими намерениями: помочь близким и родным. В основном гуманитарии и технари. Активные, деятельные, горы свернут при надобности... Их бы развернуть к Богу, дать правильное направление. Сколько добра могли сделать. Мало кто вышел на истинный путь. Процентов девяносто остались служить сатане. Бывает, встречу кого из 'курсантов', они в благодарностях рассыпаются: 'Какое вам большое спасибо!'. Как же - деньги гребут, славу стяжают, на телевидение приглашают, в газетах пишут: А я прошу: простите меня, окаянного и грешного, простите - по недомыслию не туда вёл. Не понимают. Думают - придуриваюсь, ерунду несу: Не разумеют, что, облегчая телесную боль пациентов, нередко обрекают на душевные муки'.
Иван Михайлович в расцвете экстрасенсорного увлечения бросил службу, что кормила много лет, и был не 'принеси-подай' - руководитель отдела в проектном институте. Вместо проектанства организовал общество экстрасенсов. Принялся специализироваться на лечении. Граждане, разуверившиеся в традиционной медицине, в очередь к нему выстраивались...
'Деньги очень хорошие зарабатывал, ни до, тем более после таких не имел, - посвящал Павла в свою историю. - Но однажды шёл мимо церкви. И будто подтолкнуло меня, в голове прозвучало: иди и запишись в воскресную школу. С того момента началось прозрение. Раньше в церковь зачем ходил? Не за благодатью. Нет. Космической энергией заряжаться. Встану в центр так, чтобы мысленная прямая проходила через тебя, трос люстры и самую высокую точку храма - крест на куполе: Установлю канал с космическим пространством и сосредоточенно выдвигаю желание: 'Хочу получить энергию из космоса'. Не во время службы делал, обычно - до. И чувствовал: идёт подпитка. Это, конечно, не благодать. Своего рода статдуш получаешь. Разность потенциалов огромная. Как между обкладками конденсаторов находишься. На организм благотворно воздействует, но не благодать:'
Павел старался верить в возможности Ивана Михайловича. Что-то выглядело фантастически. Однажды он точно указал, где искать тело пропавшего ребёнка. По фотографии мог поставить диагноз болезни. Кстати, в молодости, до получения технического образования, окончил три курса мединститута. Женщина рассказывала, как Иван Михайлович у её дочери Гали восстановил женский цикл, нарушенный мощным стрессом. Сдавала Галя вступительные экзамены в университет, девушка впечатлительная, как и родители, страшно волновалась, паниковала до истерики. Поступила успешно, да в итоге у отца инфаркт, у неё по женской части полный разбаланс. Отца врачи подняли на ноги, на Галю никакие медикаменты не действуют. И месяц пьёт таблетки, и полгода по врачам бегает, нет сдвига к улучшению. День ото дня усугубляется ситуация. В девятнадцать лет замаячила девчонке перспектива лишиться детородной функции.
'Не моя заслуга в излечении, - всякий раз повторял Иван Михайлович, - это дела Господа Бога. Галя неукоснительно выполняла всё, что я просил, постоянно ходила в церковь и доверяла мне'.
Молодая женщина Татьяна поведала Павлу о ещё более чудесном исцелении.
'Не люблю об этом говорить, - начала с неохотой, - потом разбитой себя чувствую. Ну, да ладно. Раз Иван Михайлович просит тебе рассказать, слушай. Крестили меня в десять лет в маленьком городе Боготоле, что в Красноярском крае. Родная моя тётя Вера была человеком очень набожным, спасибо ей - покрестила. Но ходить в церковь начала в последние годы. За деток молиться, болеют часто, за себя. В ту ночь под утро мне стало плохо. Чем дальше, тем хуже. Боль в животе, и отдавало в правую сторону. К врачам ненавижу ходить. Думала, что-то с правым яичником. Раньше подобное было, но попью таблетки - проходит. Тут нет. Уже больно по всему животу. Муж предлагает 'скорую' вызвать. Я ни в какую. Боялась: операция, умру под ножом, а у меня две дочери. Боль ночью началась, весь день мучила. Вечером я позвонила сестре. Она меня отругала и отправила к Ивану Михайловичу. 'К нему, - велит, - срочно езжай'. А уже десятый час вечера. Мужу говорю: заводи машину. Приехали на дачу к Ивану Михайловичу. Позже он признался, что жена, как увидела меня - серую, скрюченную от боли - напугалась: 'Кого тебе, Ваня, привезли, она вот-вот умрёт'. Боль в животе изнуряющая. Иван Михайлович объяснил потом, что перитонит был. И время упущено. Он говорит: 'Таня, проси вслед за мной, молись, рыдай, плачь! Будем вместе упрашивать'. Начал читать молитвы, просить: 'Господи, она мать двоих деток, начала прилепляться к тебе, помоги ей, услышь нашу молитву!..' И в один момент я увидела ангела. Мы молились в небольшой комнатке. Вдруг смотрю: в центре ангел в белом одеянии, с пояском. Очень красивое лицо, чёрные вьющиеся волосы до плеч, на меня не смотрел, взгляд опущен: Одно мгновение видела его. Но была так измучена болью, что ни радости, ни каких других чувств не испытала: Часа три молились: Где-то после видения ангела, боль стал отступать:'
'Божественные силы, - объяснял Иван Михайлович Павлу, - сделали ей операцию на энергетическом уровне. Моя энергия нужна была призвать их. Я начал читать молитвы об излечение из православного требника. Чувствую - не помогает. Сперва думал: боль связана с яичниками - она раньше обращалась ко мне, помогал молитвой - тут наложил руки на живот, чувствую: ничего не происходит существенного, чтобы ей могло помочь. И, что самое страшное, воспалительный процесс по всему животу распространился. Татьяна мои руки хватает, прикладывает к местам, где больнее всего. В этот момент я, если говорить честно, труханул. Человек, оказывается, при смерти. Мне стало понятно: один не вытяну. Сказал ей: 'Татьяна, если не станешь помогать мне, просить со мной, тебе надо прощаться с этим миром'. Моя тревога передалась ей, и вроде она помогать начала. Но опять не то. Не горячая молитва. Плач, говорю, Таня, проси. В конце концов удалось раскачать её, убедить, что смерть рядом. Когда осознала ситуацию в полной мере: молитва стала горячей. Молились Пресвятой Троице, Богородице, Животворящему Кресту, архистратигу Михаилу, всем Святым и ангелам Господним: Энергии я столько потратил - четыре дня потом пластом лежал. Татьяна до этого больше года воцерковлялась, исповедалась, причащалась, постилась, и у неё было высокое доверие к Господу Богу. Это помогло. Сумели упросить. Молились: 'Мы в тебе, Господи, мы служим тебе, участвуем в таинствах, мы плохие, окаянные, скверные, но кто, Господи, кроме тебя поможет! Ты наш Отец, наш Создатель, ты наш Творец, помоги, ведь иначе малые, неразумные детки останутся без мамочки. Что с ними будет?' Я ведь знал, что, если мы не умолим, она погибнет. Это уже точно: Через десять дней Татьяна звонит: полностью восстановилась, едем с мужем в деревню отдыхать'.
:Это произошло с Павлом на четвёртый день постоянных молитв и причащений. На литургии раздался гул, показалось - самолет пролетел. Над самой церковью. Странно, трасса здесь не проходила. Гул, от которого задрожала церковь, раздался, когда певчие протяжно запели: 'Тебе поем, Тебе благословим, Тебе благодарим, Господи:'
Павел глянул в алтарь - стоял чуть в стороне, не напротив Царских врат - и увидел светоносный золотистый столп, будто прозрачное, вибрирующее энергией вещество опускалось на престол. Гул, от которого дрожал весь храм, от купола до фундамента, исходил от столпа. Ни страха, ни беспокойства увиденное не вызывало. Было чувство абсолютной достоверности происходящего. Подумалось: свет нисходит на чашу, где хлеб и вино пресуществляются в тело и кровь Господню. Происходит великое таинство снисхождения Духа Святого. Мелькнула мысль: видят ли это другие? Чувствуют ли гул, вибрацию пола под ногами?
Гул продолжался и в тот момент, когда все, кто мог - народу было в храме много - встали на колени, Павел вдруг осознал: ничего не болит. Как в детстве, когда ни дыхания, ни сердца, ни почек не ощущаешь. Нигде не кольнёт, не ноет. До этого страшно мозжило колено, думалось - скорей бы причаститься да присесть на лавочку, что стояла у стенки по правую сторону от входа.
И причащение прошло необычно. После того как принял в себя частицы, вдруг почувствовал себя частью огромного целого, как бы соединился со всеми людьми, даже теми, кто был далеко за пределами храма, но также причащался телу Христову. С теми, кто жил раньше: Было ощущение церкви в виде единого существа. И ты часть его. Нет ни времени, ни пространства, есть единство и разделение душ:
Продолжалось недолго, подошёл пьяный, попросил денег, Павел дал десятку, окружающие стали гнать попрошайку... И всё исчезло.
Павел рассказал Ивану Михайловичу о гуле и свечении.
- Видишь, какая мощь! Что ей вылечить твои почки. Даже заменить их. Это тебе вразумление - двигаешься правильно. Только держи в себе увиденное, ни в коем случае нельзя трезвонить об этом.
Но Павла распирала гордость: ему показали великое таинство!
Он отмечен!
Он избран!
Он выделен.
Даже Иван Михайлович не видит такого!

СТРАДАНИЯ ПО ИГОРЮ, САРАЕВУ И БУЛАТУ
Феномен потенции
- Мужики, - хихикнул Игорь, - я, когда в коме два месяца лежал, оказывается, мог половым гангстером в порнофильмах выступать. В свой ум пришёл, жена говорит: 'Ну, ты бесстыдник. Как ни приду, у тебя торчит хозяйство по стойке смирно'. Просто - будь готов к труду и обороне без перерывов на обед и другое восстановление сил. Я, значит, валяюсь месяц, валяюсь второй в отключке, он и не думает следовать состоянию хозяина.
- Медсёстры точно, как пчёлы на мёд, записывались к тебе в сиделки! - отреагировал Булат на патологию. - Такое богатство задаром!
- Маленько-маленько обязательно пользовались тайком! - Коля-якут хихикнул.
- Толку с такой стоячки, когда колодой бесчувственной лежал, - вякнул из своего угла Сараев.
- Молчал бы уж, - обиделся Игорь, - ты-то вообще импотент, наверное.
- Не, - после некоторого раздумья отмёл нелицеприятное предположение соседа Сараев, - ты дай мне девку молодую, я её с ног до головы как оближу, тогда меня точно на один раз хватит. Может быть:
Сараев был из племени вечно недовольных. Про себя говорил: я - классовый враг. Был непримиримым ненавистником коммунизма, капитализма, демократии, бюрократии, заодно - русофобом и антисемитом. Кроме этого костерил медицину, милицию, президента - США и России, правительство, губернатора. В день ему делали несколько капельниц, от игл живого места на руках не найти. Вставал только по надобности и мог часами молчать. Но сразу вспыхивал, зайди в палате разговор о негативе. К остальному полная индифферентность. Зато мигом до блеска в глазах преображался, услышав о цунами, потопах, СПИДе, наркомании, войне в Чечне, терроризме: В темах со знаком минус был дока. Монологи закатывал - заслушаешься. И не базарного покроя, где мат-перемат через два слова на третье. С добрым запасом нормативной лексики, логичной без заикания речью. Не хуже обозревателя из телевизора. Павел поначалу в гуманитарии записал соседа. Оказалось - всю жизнь до инвалидности за баранкой сидел. Также любил Сараев поднимать темы операций, переломов, увечий:
Павел жалел бедолагу. Бросит порой взгляд в угол, где в Сараева опять что-то вливалось из капельницы. Лежит доходяга, ото всюду волосы торчат. 'От гормональных препаратов попёрли, - жаловался, - раньше, по сравнению с теперешним, бровей-то не было, на груди, если и росло - пару кустиков в километре друг от друга, а теперь с ног до головы чащоба непроходимая, впору машинкой стричь. В носу, ушах заросли:' Посмотрит Павел на грустную картину и, желая внести в неё разнообразие, сделать приятное Сараеву, заикнётся о каком-нибудь природном или политическом катаклизме: Сараева как током подбросит. До этого полдня бирюком молчавший, жарким пламенем подхватывал наживку:
- Мою жену взять, - обсуждал проблему, надо ли Булату в четвёртый раз жениться, - она с восемнадцати лет по торговой части. В пору дефицитов много чего достать могла. Но нет бы - принесла тихонько домой и всё. Как же, ей себя надо показать. Хвастовство лезло, не заткнёшь. Вот, мол, какая всемогущая! Что ни праздник на календаре - у нас гульбище. Только дай ей повыхваляться, повыпендриваться, как она угостить может. Разнарядится, раскрасится. Музыка на полную квартиру, а как же - аппаратура самая разъяпонская, коньяк самый армянский, водка высшей очистки. А родственничкам чё? Только подавай! Довольные пожрать вкусно да выпить до усрачки. Сколько раз говорил: все твои друзья-знакомые, сёстры-братья исчезнут, случись что. Когда мозги куриные, разве достучишься. Как только заболел, будто ветром всю эту вшивобратию сдуло. Паразиты!
Жена приходила два раза в неделю. Была из себя: рессоры сели, поршня сработались, клапана стучат. Без всякой фигуры, уставшая. Молча выгружала сумки. Бесед с мужем не вела. Обменяются парой-тройкой фраз... 'Ну, я пошла'. 'Ну иди'. Сын один раз при Павле приходил на родственное переливание крови.
'Не убудет, здоровый', - говорил Сараев.
Люди, может, и есть хорошие, считал он, да лично ему не попадались. В детстве сверстник толкнул - Сараев упал на спину, повредил позвоночник, несколько лет в корсете лежал, потом на четвереньках ползал, ходить заново учился. Рос болезненным, слабым, в школе часто обижали. В сорок пять лет с почками начались проблемы. Операцию сделали удачно. Включилась новая почка. Выписали домой. Да с другой стороны несчастье - непроходимость желудка. 'Эти коновалы, - костерил врачей, - объяснили, будто у меня кишки нестандартные оказались - длиннее положенного. А где вы раньше были? Куда смотрели? Перед операцией колоноскопию не сделали?'
Зато потом, проводя Сараеву эту не из приятных диагностику с надуванием, что-то нарушили. Опять наркоз, операция: И уже четвёртый месяц бедняга не выходил из больницы.
Во сне Сараев постанывал. Павел просыпался от этого, но чаще от мучительной жажды или её обратной составляющей. В туалете нередко заставал Булата. Тот сидел в трусах на бетонном полу, разбросав длинные, худые, как ходули, ноги, курил. Жадно и много. Отмахивался рукой от предупреждения 'простудишься'. В прямой кишке у него обнаружили опухоль, два раза оперировали. К пересадке необходимо всё вылечить. Один раз чуть ли не сразу после операции на гемодиализ требуют. А он слабый. 'Отвезите', - просит. Ему: 'Сам давай!' Потом, изворчавшись, всё же перегрузили на каталку, обратно прикатили полумёртвым. Булат долго лежал без движения, часа через два с трудом встал и пошёл в туалет жуткой походкой, как робот или деревянный человек, переставляя ноги.
Булат воевал в Афгане, там переболел желтухой:
- Почти каждый день душманов убивал, - рассказывал ночью в туалете. - Раз выехали в кишлак, четвёртая рота запросила подмогу. Духи бились смертельно. Раздолбали их, и впервые увидел девчушку, что умирала не от ран - от голода. Просила есть. Дал горсть сахара-рафинада, попить. Потом не отходила от меня, пока раненых подбирали, вертушку ждали. За два часа на моих глазах выучила с десяток русских слов: хлеб, вода, спасибо, солдат: Если жива, женщина давно, двадцать два года прошло. Помнит меня или нет? А я забыл её имя. Многое забыл. Наркоз сварил мозги.
В Афгане он получил два ордена и контузию. Может, и почки там испортил. В Чернобыле добавил. Судьба и к смердящему радиацией реактору забрасывала в качестве ликвидатора аварии. В заражённой зоне работал.
- Птиц в зоне ни одной! - рассказывал Булат. - Из живого только крысы здоровенные.
Мусульманин Булат, обрезанный по всем законам, беззаконно ел сало, пил водку. Початая бутылка хранила приятный для употребления температурный градус в холодильнике, вторая, нетронутая, в морозильнике дожидалась питейного часа. Который долго не задерживался. Садясь есть, Булат непременно пропускал рюмочку. Вечером-ночью и больше мог позволить. После этого откровенничал с Павлом.
- В других жузах казахи учёные, врачи, начальники, а у нас дураки горячие! - характеризовал свой жуз. - Чуть что - сразу в морду без разговора надо бить!
Рассказывал про драки коллективные, что устраивались у них раньше. Сам участвовал. По сто человек и больше с каждой стороны сходились в определённом месте. Не скопом, а разбитые на подразделения, в каждом - старший. И не просто так кулаками, а то и палками махали, абы кровь потешить, под присмотром аксакалов шло сражение. Если струсил и побежал - позор тебе на всю жизнь. Убитых не было, старики следили, а если что - разгоняли побоище.
Павел принёс казаху книгу Гумилёва 'Древние тюрки'. Булат читал-читал:
- Хорошо, тогда не жил, - сделал вывод, - всё время воевать пришлось бы.
В светлое время суток Булат чаще спал, если бодрствовал - был вялым. Зато ночью оживал, разыгрывался аппетит. Павлу с напряжёнными думами о своём будущем было не до еды. 'У тебя есть перекусить?' - спрашивал Булат. Павел скармливал всё, что приносили из дома.
- С этой болезнью филином стал, - смеялся казах, уплетая котлеты, колбасу или рыбу.

СТРАДАНИЯ ПО ПАВЛУ
Теракт
Павел примеривал на себя рассказы соседей по палате, имеющих богатый опыт болезни. Снова и снова вспоминал прошлогоднее целительство. После светоносного столба в алтаре один раз стоящих с ним в храме увидел помолодевшими. Старик выглядел ребёнком, женщина - девочкой с косичками, одни дети вокруг. Подумалось: жили-жили, а не поумнели, не стяжали мудрости. Так и остались глупыми мальцами с детскими проблемами. И себя увидел кудрявым мальчонкой, лет четырех, да ещё с дудочкой. 'Просвистел жизнь'. Однажды стая белых голубей выпорхнула из алтаря, и над головой каждого молящегося застыло по птице.
Колола иногда мысль: 'Не прелесть ли это?'
Однако взахлёб рассказывал знакомым, кого ни встретит, о необычных ощущениях, даре лицезреть невидимое.
'Я особенный! - ликовал наедине с собой. - Я отмечен! На меня нисходит благодать!'
Хождение в церковь отнимало много сил, однако уже к концу третьей недели почувствовал прилив энергии.
Иван Михайлович запретил сдавать анализы. Павел не послушался. Сдал. И какая радость: креатинин снизился до 400! Был 670, когда обратился к Ивану Михайловичу!
Конечно, Павел сомневался. Надеялся на возможность чудесного исцеления, в то же время скепсис оставался в душе. Слушая Ивана Михайловича, разделял его уверенность. Но расставались, и снова приходили колебания.
И вот он результат! Получилось! Получилось!! Почки начинают работать! Восстанавливаться!!!
Иван Михайлович, наставляя, как готовиться к исповеди, требовал вспоминать все грехи, начиная с того времени, как помнил себя.
- Когда каешься, твоё сердце становится доступным Богу. Ты поворачиваешься к Нему, открываешься: Григорий Синаит говорит: 'Первым признаком начинающегося здравия души является видение грехов своих'
Всякий раз Иван Михайлович делал упор на гордыне.
- Сдувай самомнение, - повторял. - Ты зациклен на себе. Надо думать не только о своих немощах и скорбях, проси в молитве за других. Мы говорим: 'Отче наш... избави нас от лукавого'. Не 'избави меня', заметь! а 'избави нас'. Прошение должно быть не только на словах, но и сердцем за всех. А то ведь, произнося 'нас', думаем - 'меня, меня, меня'. Молись за маму, сколько на тебя сил положила, за жену, за дочь, за всех страждущих:
Павел в детстве, молодости считал себя исключительным. Был уверен: ему уготована особая миссия. Непременно должен удивить человечество. Как и чем не суть важно. Наступит время, уникальность проявится. Не случайно недюжинными способностями наделён. Школьные науки давались без напряжения. Что математика с физикой, что гуманитарные предметы - учителя не нахвалятся. Надо стихи написать - запросто, надо в стенгазету статью - никто лучше не сочинит. Дома тоже свет в окошке, мать тряслась над 'сыночечком'. Считал - так и нужно. Не утруждал себя ответным чувством. В старших классах, институте принимал как должное, что мать, растя его без отца и какой бы то ни было помощи, одевала с иголочки, работая все воскресенья и праздники. Ни разу не ездил на заработки в стройотряды. Как же - по его здоровью нельзя физическим трудом заниматься. В студенческом отряде железнодорожных проводников работа без тяжестей, да куда там, будет он туалеты мыть, вагоны мести. Лето проводил с большей эмоциональной пользой. Мама финансировала поездки к морю, на Байкал, в Карпаты.
После института четыре года толком не работал. Школу быстро отмёл - 'на этих придурков время тратить'. Пробовал писать исторический роман, застрял на первой главе, бросил. 'Как-нибудь потом'. Взялся за диссертацию, но чуть столкнулся с социалистическим формализмом, махнул рукой на научное поприще:
Готовясь к исповеди, Павел перебирал жизнь. Всплывало в памяти грустное и забавное. Вспомнил 'теракт'. Да решимости покаяться в нём не хватило.
Учился в пятом классе. В их подъезде на первом этаже некто Борин с семьёй проживал. Сколько ему тогда лет было? Пожалуй, за пятьдесят. Толстый, противный, всё вынюхивающий. Подозревали, закладывает самогонщиков, пишет доносы на соседей: Как-то застукал Павла за постыдным. Времена стояли наивные. Не только железных дверей не знали, не всегда, будучи дома, запирали входные. Забыл тогда Павел повернуть ключ в замке. Ну и: Борин тихонечко прокрался, не постучал: Ходил он шумно, дышал отпыхывающе. Особенно когда злился. Будто злоба выходила пыхом. В тот раз неслышно вплыл и заглядывает в комнату Павла, а он там рукоблудствует перед альбомом Тициана.
Сказал Борин матери Павла или нет - неизвестно. Может, донёс, да мать-медик промолчала. Борин, встречая, Павла, подмигивал заговорщицки: 'Детей как? Делаешь?' Или: 'Женилку гоняешь на тренировках?' Было стыдно. Борина в мстительных мечтах толкал под поезд, убивал из ружья, подкладывал ему яд:
Отомстил руками Вовки Сороки.
В 60-е годы, в тихушные советские времена, в их городе возник терроризм. Без всякого Усамы Бен Ладана, который в ту пору в пустыне в песочек играл. И вдруг по городу поползли слухи: в бытовые предметы закладывают взрывные устройства. Беспечный прохожий увидел бесхозную вещь, схватил дармовщину, а ему отрывает руки. Слухи утверждали: несколько детей изувечено таким образом. По радио впрямую не говорили о взрывах, но предупреждали население: посторонние предметы не брать, сообщать в органы при обнаружении подозрительных. Особенно фонарики электрические слухи записывали в таковые. Будто круглые китайские начиняют и подбрасывают. Китайский фонарик - мечта любого мальчишки 60-х годов. Ценность - не передать какая первостепенная в среде подростков.
С Бориным произошло следующее. В его квартире раздался звонок, он, насвистывая легкомысленный мотивчик, открыл входную дверь и остолбенел. У порога серебристый цилиндр новенького китайского фонарика. Мотивчик в устах Борина заглох посреди ноты. Не закрывая дверь, на цыпочках вернулся в квартиру, взял табуретку - догадался ведь! - осторожно поставил над фонариком. Огородил взрывоопасный предмет. И начал выводить семью в безопасную зону. День стоял воскресный, полная квартира народа. И полный дом.
Вывел Борин двух дочерей, зятя, внука и жену. Вынес из дома два ковра, радиоприёмник 'Серенаду', телевизор 'Рекорд', документы, деньги, сберкнижку. После чего позвонил в органы: под дверью обнаружен посторонний подозрительный китайский фонарик.
Понаехала милиция, сапёры, люди в штатском. Начали эвакуировать жильцов. Из подъезда с взрывным устройством выводили чердаком. Иначе дикий народ может ломануться вниз по лестнице, в панике кто-нибудь заденет фонарик и: море крови. Павел с матерью поднялись на четвёртый этаж, перебрались по запылённому чердаку в первый подъезд, оттуда вышли на улицу. Дом был оцеплен. Борин с коврами, приёмником, телевизором стоял в центре внимания.
Потом главный объект тераката от своего добра был приглашён человеком в штатском в подъезд. Оттуда Борин вышел в сопровождении двух милиционеров. Его посадили в машину и увезли.
Специалист в каске с превеликой осторожностью - сапёр больше одного раза не ошибается - открыл фонарик, а внутри оказалась не взрывная начинка: динамит, пластит или ещё какая адская музыка. Нет. Начинка была не химического, а издевательского характера - дерьмо. Самое натуральное.
Борин несколько дней ходил по двору молча, пыхтел как паровоз, ни с кем ни слова, ни полслова. На вопросы отвечал 'да', 'нет', 'отстаньте'. Поговаривали: за панику органы грозились выселить из дома. А это катастрофа. Прощай двухкомнатная квартира, куда-нибудь в барак засунут со всеми удобствами в вонючем конце двора.
Как-то Борин заманил Павла к себе.
- Павлик, - пропел сладким голоском, - тебе ракетка для настольного тенниса эстонская нужна? Зайди, посмотри. Нашёл на улице, а мне она зачем?
Купил мальца.
Как только Павел переступил порог, обманщик сжал его ухо железными пальцами и начал выкручивать.
- Это ведь ты, дрочила, фонарик с говном подложил? Ты?
Было страшно больно. Брызнули слёзы:
Павел заложил Сороку:
Вовка Сорока жил во втором подъезде, Борин за месяц до 'теракта' застукал его в сарае, полном дров, курящим папиросу и донёс матери. Вовку мать с отцом пороли смертным боем в четыре руки. Сорока был зол на Борина. Павел подкинул идею с местью.
- А где фонарик взять? - загорелся Вовка.
- У старьевщика.
Ездил по дворам дедок на старой лошади, запряжённой в подводу с бортами, тряпки собирал. В его заветном сундучке имелись надувные шары с пищалками, другая дефицитная ерунда, но главное - круглые китайские фонарики, батарейки и лампочки к ним.
- Где столько тряпок взять! - засомневался Сорока.
- У нас в сарае полно этого хлама.
Павел отдал тряпки, а дальше самоустранился: дескать, мне-то что, ты хочешь отомстить. Вовка в одиночку провёл террористическую операцию. Подложил фонарик, нажал на звонок:
- Это Сорока, - выдал Борину товарища Павел.
Сороку выгнали из школы. Павла он не потянул за собой в подельщики. А вскоре попал в детскую колонию. Говорили, старшие ребята подставили. Принесли ему краденое 'на пару дней'. Когда их прижали, указали на Сороку. Так как тот уже был в чёрных милицейских списках, разбираться в органах не стали, быстренько сделали крайним. В колонии Сорока повесился.
Об этом грехе Павел не смог рассказать на исповеди.
В другом грехе из детства покаялся. Через стенку с ними жили Арбузовы. Сын их, Митька, на класс старше Павла. Но водился он с детьми младше себя года на три. И по жизни был какой-то блаженненький, тормозной. Учился неважно. Сплошные 'трояки', а по серьёзным предметам к 'двойкам' склонялся. Не хулиган, у которого руки чешутся, где бы напакостить. В футбол, любимую игру двора, не играл. Не брали. Мяч толком пнуть не мог. Сверстников сторонился, друзьями одна малышня. Павел питал к Митьке тайную неприязнь. Отчего? Не мог объяснить с годами. Не было видимой причины. Павел без проблем учился. Митьке в пример ставили, тот в каждом классе балансировал на краю, доучивался летом, вечно что-то сдавал осенью. Мать ходила в школу, просила за сына.
'Чтоб ты остался на второй год', - тайно желал соседу Павел. И злился, когда Митьку опять переводили. Они не были друзьями, но и не враждовали. Митька, конечно, мог, зайдя к ним в квартиру, запросто взять пряник из хлебницы, включить приёмник без спроса. Да не из-за этого желать самого плохого. Беззлобный, невороватый. Но собирается, скажем, Митька с отцом на рыбалку, у Павла мелькнёт в голове: 'Чтоб ты утонул'. Или ещё что-то в этом роде. Просто бельмо на глазу Митька да и только.
Митька с грехом пополам окончил восьмилетку и пошёл в профессионально-техническое училище. Осенью как-то в субботу вечером отправился на поезде к бабушке. Ехать-то сорок минут. Его нашли у железнодорожного полотна вблизи разъезда, где жила бабушка. Или сам спрыгнул для сокращения пути - пешком от ближайшей станции до разъезда три километра, или столкнули:
Вспоминая Митьку через много лет, так и не смог восстановить в памяти первую реакцию на известие о его смерти. Не исключено: 'Так ему и надо', - подумал:
Не зашёл к соседям, пока стоял гроб. Сославшись на школьные дела, улизнул от похорон. На поминки мать, проявив неожиданную строгость, заставила пойти. Запомнилась бабушка Митьки, к которой тот не доехал, маленькая худенькая старушка, всё повторяла Павлу: 'Мочай, детка, блинчики в масло, мочай! Митенька блинчики мои любил. Как ни приедет, первым делом: бабуня, блинчики пеки:'
На исповеди Павел покаялся в желании смерти Митьке.
- Должен во всех грехах каяться, - повторял Иван Михайлович, - возможно, в каком-то исток твоей болезни.
'Наследственная она', - всякий раз крутилось на языке возражение.
Как-то заговорили о проблеме трансплантации почек.
'Есть одно 'но', - рассуждал Иван Михайлович. - На мой взгляд, думая о трансплантации, ты смерть кому-то накликаешь. Пусть не знаешь, кому именно, да, в мечтах о доноре посылаешь мысли в миропорядок'.

СТРАДАНИЯ ПО БУЛАТУ И ИГОРЮ
Казахские и хакасские целители
- Мне хуже и хуже, - рассказывал Булат, - врачи таблетки выписывают, а я уже машину водить не могу.
Насоветовали Булату вместо больницы к аксакалу сходить. Казахскому целителю.
- Всю жизнь мне правильно рассказал. И что воевал, и что три раза женат. Потом говорит: ничего поделать не могу и не лечись, не мучайся, деньги не трать, всё равно сдохнешь. Пять тысяч тенге взял:
- Мне уже на пересадку сюда лететь, жена уговорила к хакаске одной съездить, - Игорь перебил, - насоветовали ей, адрес дали. Там, говорят, такая мастерица - всё лечит! Поехали. Дом у неё свой. Две пациентки живут, тётки. Хакаска и русская. 'Оставайся, - нахваливают в два горла, - вылечит обязательно, верить только надо'. Типа больницы у неё. Но расценки выше крыши! За жильё, еду отдай, за каждый сеанс 500 рублей. И жить неизвестно сколько. Холодильник у неё в потолок упирается, такие только в кино я видел, домашний кинотеатр. Сразу видно: деньги крутятся. Стала меня обследовать. Разделся до пояса, на спину лёг. Она руками водила-водила надо мной. Потом раз, будто схватила что-то. Руки сжала. 'Ой, - кричит, - держу её! Взяла! Держу!' Орёт, будто тайменя поймала. Что ухватила - не сообщает. 'Вылечим, - говорит после обследования. - Тяжело будет, долго, но вылечим'. Мне больше ничего не сказала, а жене тайком шепнула, что у меня рак печени. Излечимый. Шарлатанка. Я жену толкаю: поехали отсюда. Она: 'А заплатить?' Ну уж нет! За что? Плюнул, и поехали.
У Булата дело первым аксакалом, который пять тысяч тенге взял за радикальный прогноз 'сдохнешь', не закончилось. Вернувшись от него, всю технику своей фирмы раздал родственникам, экскаватор одному брату, автокран другому. Всех жён деньгами наделил... Технику раздал в надежде, родственники не оставят детей осиротевших, будут поддерживать. Особенно на последнюю подругу жизни не надеялся, которая только краситься целый день умеет.
Младший брат не успокоился на похоронном диагнозе, ещё одного аксакала нашёл.
- Этот плохой попался, даже жизнь мою не рассказал. Брат опять звонит: езжай, говорит, под Абай, там шибко умный старик. Брат меня шибко любит. Мне терять нечего, поехал. Этот правильно всё рассказал. Потом говорит: поздно ко мне пришёл, вылечить не могу, тебе врачи помогут, машина у них специальная есть, она тебя полечит. Какая машина? Я про диализ ничего не знал. Машина, говорит, полечит, а потом тебе живот разрежут, и будешь совсем живой. Поехал я в Астану. В России ещё что-то бесплатно можно, у нас всё за деньги. Год там жил при машине. Потом прорвался к министру обороны, чтоб помог деньгами на пересадку почки. Захожу в приёмную, две девки сидят, семечки щелкают. Прошусь на приём, то да сё, воевал. Они говорят: ты нам хоть на обед что-нибудь купи. Я им коньяка бутылку, колбасы да сыру, шоколадку. Они удивились: о, молодец! Пропустили. Министр шибко хороший попался, дал денег в переводе на рубли - восемьсот тысяч. И район ещё мне собрал - по радио объявляли - миллион.
- А ты к шаману на оленях ездил? - спросил Игорь у Коли-якута.
- Пошёл ты на все три буква! - махнул Коля рукой.
Но не очень категорично. Видимо, и он не обошёлся без народных лекарей.
- Я не ходил, - отрубил Никифоров.
:Павел эту журналистку областной газеты никогда за серьёзную не держал. У неё даже фамилия была Трендюк. Один к одному к хозяйке. Легковесная хохотушка. Трендыча и писала. Скользя по поверхности. А захочет умной выглядеть, как закрутит наукообразную ерунду, сама запутается. За глаза её звали Трендючкой. Как-то в кабинетик её Павел заглянул по пустячному делу, и зацепились в разговоре за сверхмодную в то время тему экстрасенсов. Трендюк говорит:
- У меня тоже есть небольшие способности, училась хиромантии.
'Какие у тебя могут быть способности', - подумал Павел, глядя на эту не очень следящую за собой женщину чуть за тридцать. Причёска вечно тоскует по расчёске, маникюр как при помощи напильника сделан:
Для смеха протянул руку:
- Погадай.
Всего какое-то мгновение разглядывала Трендюк ладонь. Совсем краткое, как показалось Павлу. Затем голову подняла, а лицо растерянное.
Почему такое понял много позже.
И стала говорить о его гордыне, о взаимоотношениях с людьми. С женщинами в том числе. Совершенно точно и чётко формулируя черты его характера. Он сам бы не смог так себя в нескольких фразах обрисовать.
- Ты сначала поражаешь женщин, - сказала, - потом разочаровываешь.
И, продолжая интимную тему, коснулась количественных показателей:
- У тебя было пять женщин, кроме жены. Пять. Вы не ругались, но инициатива расстаться шла всегда от них.
Павел был потрясён. Назвала точный счёт победной арифметики. Абсолютно точный. Павел не из тех, кто трезвонит данные постельной статистики. В молодости держал язык за зубами. Тем паче, подойдя к сорока годам, не распространялся. Знать окончательную цифру не мог никто. Трендюк подавно. Двое из бывших подруг иногородние. Да и остальных она, сама приезжая, навряд ли знала:
С Павла слетела ирония. Безоговорочно поверил в способности легкомысленной Трендюк.
- В будущем что ждёт? - спросил.
Вопросом нарушал отношение к прорицателям. Никогда не гадал. Ни на картах, ни у цыганок. Инстинктивно считал - нельзя. Будущее в развитии. В одну, другую, третью сторону может повернуть, тогда как прорицательница подталкивает идти по названной линии. Создаёт психологическую ситуацию, человек верит и начинает фатально двигаться по озвученной канве. От цыганок Павел как от огня бегал. Если неожиданно вырастала перед ним 'дай погадаю, сокол ясный!', молчком уклонялся. Трендюк потому протянул руку для хиромантии, думал: дурачество чистейшей воды. Почему не похихикать на досуге. Посчитал: недалёкая женщина дешёвых книжек начиталась от безделья и начинает измышлять: линия жизни, линия любви: Но после того как Трендюк назвала счёт его женщин - поверил безоговорочно. В минуту сбила с Павла спесь. И его потянуло заглянуть в своё завтра.
Развивать гадание Трендюк отказалась.
- Про будущее ничего говорить не буду, - закруглила сеанс, - зачем тебя расстраивать?
Когда заболел, вспомнил эту фразу. И растерянное лицо Трендюк в первые мгновения, как посмотрела на его ладонь: Похоже, что-то увидела:
В больнице пришла мысль: почему ни разу, готовясь к исповеди, не вспомнил об этом грехе, ведь прибегал к услугам гадалки...
:Павел прекратил лечиться молитвой на пятой неделе. Вдруг после подъёма, эйфорического прилива сил стало плохо. 'Всё из-за твоей гордыни, - объяснял Иван Михайлович. - Тешишь бесов, треплешься на каждом углу о необыкновенных способностях. Рогатый только и ждёт, как бы навредить, за язык длинный дёрнуть: Духовное зрение дано тебе во вразумление, а не самомнение раздувать. Марк-подвижник что говорил: 'Всё злое и скорбное приключается с нами за возношение наше'. Если не хочешь наказаний, не хочешь скорби, борись с гордыней. Ты - наоборот: К причащению надо приходить покаянным, смиренным. Апостол Павел в 'Первом послании к Коринфянам' пишет, что таинство причащения можно принять во вред себе, многие потому болеют и умирают, кто ест или пьёт, то есть причащается, недостойно'.
Иван Михайлович просил каждую пятницу поздно вечером приезжать к нему, собирал единомышленников совместно творить покаянную молитву за Россию. Павел один раз уклонился, второй. Придумывал отговорки: Попросту врал: Лень ехать через весь город, возвращаться пришлось бы на такси, тратить деньги.
- Нельзя быть постоянно сосредоточенным на себе любимом, - учил Иван Михайлович. - Не выйдет получать, не совершая подвиг. Не выйдет идти за Господом, не неся креста своего. Тяжело тебе. А ты хотел мягкого кресла с диваном для своей персоны. Бутусов как поёт: 'Видишь, там на горе возвышается крест, под ним десяток солдат, повиси-ка на нём:' Только потом будешь 'гулять по воде':
Поспорили. Павел вспылил. Нервы на пределе. Устал от хождения в церковь, от долгих молитв с Иваном Михайловичем:
Однако после этого шесть месяцев не обращался к врачам.
Но духовное зрение утратил.

СТРАДАНИЯ ПО ВСЕМ
Операция
Весть принёс Булат:
- Чемоданчики выставили!
Значит, сегодня привезут почки. Как сказал шутник Игорь: 'Донор на отходе - почки на подходе'. Если без иронии комментировать: донор в клинической смерти, сердце работает, а мозг, который почкам не нужен, уже не функционирует. В таком случае на пороге ординаторской выставлялись на старт четыре специальных чемоданчика. Кого-то двоих из отделения будут оперировать. Кого? Это зависит от группы крови донора и ещё ряда медицинских факторов. Пациенты поговаривали: при прочих равных условиях платникам предпочтение и почки качественнее.
Павел был бесплатником. И пока в отношении его разговор шёл только о гемодиализе.
- Поехали! Поехали! - возбуждённо доложил Коля-якут, сбегав на разведку. - Но, гад собачий, двух баб выбрали! Опять мне жди на моря солнца!
- Врач сказал, я тоже скоро на операцию, - произнёс старожил палаты Булат.
Как только выставлялись чемоданчики, отделение преображалось до шёпота. Врачи, медсёстры, низовой персонал укручивали громкость до еле различимой, переходили на цыпочки, прекращая бесцельные хождения, перекуры на чёрной лестнице. Будто дрессировщик щёлкал бичом, отчего все тут же занимали на арене свои тумбы.
Так и было. Главврач по своей натуре относился к либералам. Коля-якут характеризовал его со своим акцентом: 'Расхрендяй!' У доктора весь талант в руки ушёл. Соответствующий контингент знал его далеко за пределами нашего отечества. Из Москвы ехали, Коля вон из Якутии, Булат из Казахстана, Игорь из Хакасии. Не куда-нибудь - к нему именно. Главврач по проценту удач многих коллег из СНГ обошёл. И поставку донорского материала сумел организовать. До остального золотые руки не всегда доходили. Медперсонал вышколенностью не страдал. Этика отношения к больным тоже хромала.
- Драть задница всех верёвка надо, - говорил Коля-якут, - воспитывать кнута без пряника!
- Сижу, - возмущался Игорь, - врача жду, две ссыкухи бумаги разбирают. Одна другой хихикает: 'Посмотри на эти лёгкие, больше их не увидишь'. Вторая в тон первой: 'Жмурик что ли?' 'Ага, умрэ'. Я для них, что есть, что нет. Нисколько не стесняются.
Больному могли запросто ляпнуть: 'Вы бесперспективный у нас'.
В день операции всё менялось. Сараев вечно ворчал, когда видел, как в верхней одежде посторонние ходили по отделению. Лично для него такая антисанитария могла обернуться 'белыми сандальками', как выражался Игорь. Ему, как и всем в больнице с подсаженными почками, дабы организм не отторг чужой орган, подавляли иммунитет специальными лекарствами, аптечной химией. На таком ослабленном фоне любого чиха бойся. Тут с улицы, кишащей миллиардами микробов, без зазрения совести тащат на сапогах, пальто и штанах какой-нибудь птичий грипп. Главврачу по барабану. К нему самому частенько многочисленные знакомые захаживали без белых халатов, бахил. После выставления чемоданов лавочка закрывалась для всех поголовно. Стоять! Бояться! Деньги прятать! И кругом скорым маршем, несмотря на личности!
Главврач в такой день становился диктатором.
Всё делалось чётко и бесшумно. В нише коридора отделялось ширмами пространство на две послеоперационные палаты интенсивной терапии. Больные тоже переходили на режим напряжённого ожидания священнодействия.
Почки две и операции делались двоим. Каждая шла часа по три-четыре. После первой, надо сказать, тоталитарная обстановка в отделении смягчалась.
- Они первую сделают, - рассказывал, подпрыгивая и размахивая руками, всё знающий Коля-якут, - чуть-чуть немного пьют. Стол накрыт. Водка хороший, коньяк. - После второй на всё пузо выпивают. Идёшь оперироваться, тысячи две дай главврачу на выпить.
- Не болтай ты! - ругался Булат. - Сараев, ты давал?
- Я чё, - возмутился Сараев, - больной?!
- Он местный, а тебе, говорю, дай обязательно надо делать.
- Я ему и так восемьсот тысяч рублей внёс.
- Это операция. За твоё здоровье выпить ты ему сам из личного кармана вынь да отдай.

СТРАДАНИЯ ПО ПАВЛУ
Назначение на гемодиализ
В 4-й палате умер Рожков. Старожилы 5-й его знали. Месяц назад ему сделали операцию. Быстро оклемался.
- Весёлый ходил, - рассказывал Коля-якут, - песня был всё время пел: 'По диким степям Байкала, где золото рыщут в лесу:'
Уехал домой в Ангарск. А через пять дней вернулся. Дома без разгона и пауз включился в активный образ жизни: рванул мешок с картошкой, облегчая родственникам жизнь. И абзац: Павел несколько раз видел: сидит между кроватями скрюченный. Видно - страшно больно. Умер ночью. Коля-якут пришёл утром из туалета подавленный.
- Умер Петя с Ангарска, - доложил.
Такая история.
Сараев однажды рассказал Павлу про Дину из Киева. Прилетела она из своей Украины, порог отделения переступила и сразу пальцы веером. Дескать, вы в своей деревне круглей ведра ничего не видели! Мол, у вас тут ночных клубов-то толковых нет. Негде оттянуться. Однако в 'нетолковые', бывало, смывалась поздно вечером. Такси вызовет и айда веселиться. Лихая девица. Знакомых 'на воле' завела. Рассуждала: деньги заплатила за предстоящую операцию? Заплатила. Значит, клиент прав. Больничный устав соблюдала через пень-колоду. В ночных клубах не по трезвянке отдыхала от больничной жизни. Но таким нередко везёт. Операцию сделали удачно. Разместили донорскую почку под кожей на передней брюшной стенке, соединили с необходимыми сосудами, зафункционировала она, принялась помогать жизни Дининого организма. Довольнёшенькая Дина улетела в края толковых ночных клубов. Да вскоре оттуда прилетела весть в чёрной рамке. Расслабляясь в компании, Дина с кем-то по пьяному делу повздорила. Не обошлось без рук. Дина не устояла на ногах, упала на живот. Прямо на подсаженный орган. Не выдержал почка удара: Не повезло Дине на сей раз:
- Ты на лыжи после операции сразу не вставай, - предупредил как-то Игорь Колю-якута.
- Не-е-е! - замахал руками Коля. - Не дурака, знаю!
- А то рванёшь за оленями почём зря! - хохотнул Игорь. - И белые сандальки надевай:
- Сам оленя будешь, жена рога ставит, пока здеся!
- А и пусть с ней! - не обиделся Игорь. - Я, как Булат, новую бабу заведу. Сделают операцию и заведу. Опять рыбачить буду, охотиться. Эта не хочет уже со мной в тайгу ездить в отпуск.
- Я сюда перееду на жизнь. Здесь воздух хороший, - мечтал Булат. - У нас соль. В раннем детстве Арал рядом с домом был. Помню, у берега лодки, я на борту сижу, ногами в море болтаю. Мама рядом в воде стоит. За эти годы море ушло на двести километров. Кораблей полно среди суши солёной. Как ветер поднимется - воздух только отплёвывайся. Всё солёное, варишь - соль бросать не надо. Сюда прилетел, выхожу из самолёта, хорошо! Сладко дышать. Перееду, как операцию сделают. Казахи здесь много есть, открою фирму:
- Жену новую заведёшь? - спросил Игорь. - Или возьмёшь, что целыми днями красится?
- Местную надо.
Все надеялись жить на полную катушку после трансплантации:
- А я поеду на Байкал, на речку Фролиху! - Игорь посвятил товарищей по палате в свою мечту послеоперационной жизни. - Хариуса буду ловить, ленка и давотчан. После школы с дядькой ездил туда: Вот где хариус! Каждый заброс - рыба:

СТРАДАНИЯ ПО КОЛЕ-ЯКУТУ
Гемодиализ
В тот день завотделения назначил Павла готовить к гемодиализу.
- Завтра будут фистулу делать, - растерянным вернулся Павел в палату.
- Не думай отказаться, - вскочил с кровати Коля-якут. - Я тебе свой историй рассказывать буду.
Когда Колю-якута определили в Якутске на гемодиализ, ему не понравился этот вид существования. Узнал, что на привязи у машины жить, три раза в неделю по четыре часа кровь с её помощью от шлаков, воды ненужной и других излишков очищать, и расстроился. Шибко расстроился. На лыжах не побегаешь, на охоту не походишь. Ему тем временем фистулу на руке сделали, соединили вену и аорту создали контур для перекачки аппаратом крови через фильтр. Фистула дней десять-четырнадцать будет формироваться, поэтому Коле-якуту в шейную артерию катетер, 'подключичку', вставили, по временной схеме делать гемодиализ.
- Шея, как бешеный, чешется! - делился Коля ощущениями. - Я взял и выдернул трубка к чёртовой мама. Кровь как даст кверху. Сестра прибежала: ой! ой! что наделал, дурака такая! Я пальцем фонтан затыкай. Заклеивай, говорю. Ушёл, дверь стукнув. Они говорят: дохнуть будешь, на пуза к нам ползать, не возьмём взад больница! Я их послал на все три буква!
Коля-якут на совете с самим собой постановил: справлюсь с болезнью без посторонней помощи, скручу болезнь силой воли. Так сказать, утру нос докторам.
Врачи строго-настрого наказывали не напрягать руку. Фистула затромбироваться может. Во избежание новой операции на руке щадящий режим прописывали. Коля, отправив докторов в матерщинные дали, начал дрова колоть, чурки таскать.
Три месяца преодолевал немощь, потом загибаться начал. В обмороки падать. На коже сыпь, запах аммиачный - почки не работают, моча - сплошная вода, вся гадость в организме остаётся. Глюки начались. Своих не узнаёт. Жену-красавицу принимает за убийцу из киносериала. Дело швах. Смирил Коля гордыню. Позвонил в больницу, заплетающимся языком говорит: выручайте, доктора уважаемые, выручайте, дорогие. Ему оттуда: во тебе! Ты нас куда послал? На этих буквах и лечись на здоровье!
Наотрез отказываются от строптивого пациента, собственноручно подписавшегося на уход из больницы.
Друзья по спорту из республиканских ведомств подключились. На носилках беднягу в больницу доставили, своими ногами не мог. В пожарном порядке подготовили Колю к гемодиализу. Ещё бы немного - и разом 'белыми сандальками' мучения кончились.
Хорошо, фистулу не повредил, как ни старался с топором и другими тяжестями.
Павел слушал Колю-якута и думал: ему такая же участь корячится, продолжай и дальше отказываться от гемодиализа. Когда стало плохо две недели назад и пошёл на приём к нефрологу, та удивилась: 'Думала, вы уже убыли'. - 'Куда?' - 'Известно куда. В страну, где тишь и благодать. Мои рекомендации вам не указ, анализы достигли угрожающего уровня. Процесс в любой момент может пойти лавинообразно. Тянуть дальше нельзя, лучше не будет, на чудо не надейтесь. Ваше спасение в гемодиализе:'
- На диализа у нас в Якутске свой мафия развели, - рассказывал Коля, - прихожу туда в своя время, сижу-сижу, как дурака, другой пришёл, мой отодвинул, сам на диализ у хороший аппарат лёг. А мне старый, фильтр плохой, блюёшь, когда делают: Как армия дедовщина развели. Я драка полез! - сжимал Коля кулаки на якутского противника. - Как опять на диализа идти, так думаю, опять драка со старожилами. Пару раз морда бил, уважать стали:
Коля ничего в буфете не покупал, обходился больничным пропитанием. То ли денег не было, а может, на ружьё экономил. Жил в Якутске скромно. Квартиры не имел, в общаге университетской с многочисленной семьёй теснился.
К Павлу приставал: где ружейный магазин? Павел не знал.
- Позвони друзья, - Коля-якут настаивал, - скажет кто:
В женских палатах пользовался популярностью. 'Коля, чё к нам не заходишь?' Пленил женские сердца не красотой и интеллектом, завидной энергией. Болезнь ополовинила добрую часть, но и в больнице, бывало, отжимался, быстро ходил по лестницам.
Спортивные друзья помогли Коле-якуту собрать деньги на операцию. Четвёртый месяц ждал пересадки, точнее - подсадки почки. Мечтал с этой добавкой поохотиться, на лыжах погонять.
- Умереть на лыжня хочу! - делился видами на будущее. - Бежал-бежал, упал:
- Ножкой, как собака, дрыгнул, - Игорь не мог не вставиться, - и окочурился. Повезли на оленях в последний путь.
- Дурака ты, больница умирать лучше будет?

СТРАДАНИЯ ПО ПАВЛУ
Уход
Павел внимал рассказу Коли-якута вполуха. Напряжённо думал о своём.
Через час вышел в коридор, встал у окна. Вдали за рекой над крышами домов увиделся в молочном мареве золотой крест колокольни давным-давно взорванного - 'может, и дед приложил руку' - храма. Показалось, ожили колокола несуществующей колокольни и поплыл над крышами домов, над рекой благовест, накрывая город звучным серебром:
Павел направился в конец коридора к телефону-автомату, позвонил Ивану Михайловичу:
- Хочу снова лечиться у тебя:
- Когда ждать?
- Завтра откажусь от гемодиализа, выпишусь и сразу приеду... Можно?
- Конечно: Если, действительно, хочешь: Скажу сразу: будет труднее, чем в первый раз: Обеты, которые давал Господу - не выполнил: Придётся каяться, горячо молиться дома и в главной лечебнице Господа Иисуса Христа - церкви:
***
:На гемодиализ Павел попадёт через полгода. Привезут в больницу в плачевном состоянии, как Колю-якута после рубки дров: С креатинином 1800: