Сергей Прокопьев
Рассказы из книги
'ЁКСЕЛЬ-МОКСЕЛЬ'
(2000г.)


ЁКСЕЛЬ-МОКСЕЛЬ
Десять лет назад с Лёхой Тетерей случай произошёл. Не успел познакомиться с одной девицей - та в декрет. Не сильно Лёха расстроился. 'А, ёксель-моксель! - сказал себе, - когда-то всё одно хомут надевать'.
Моя мама, Анна Михайловна, говорила: молодые все симпатичные. Лёхина жена была исключением. Не Баба-яга, но из близкой родни. 'Какая разница-заразница, - не расстраивался Лёха. - Возьмёшь красавицу, она из тебя сохатого-рогатого начнёт мастерить...'
Шесть лет вместе прожили. Как-то Лёха возвращается с работы... По дороге три литра - свою норму - пива купил. Со сладкими мыслями: сейчас оттопырюсь до упора, - открыл дверь квартиры... И захлопнул с вытаращенными глазами. С наружной стороны к двери не было претензий, тогда как изнутри одна табуретка расхлябанная осталась да на подоконнике ракушка из Сочи. И голые стены.
- Ёксель-моксель! - побежал Лёха к соседям. - Обокрали!
Вышло хуже. Согласно пословице: 'Только муж не знает, что жена гуляет'. Его далеко не красавица, оказывается, целый год с одним казахом, несмотря на бабуягиную фотогеничность, из Лёхи 'сохатого-рогатого' мастерила.
Создав законному мужу густую ветвистость на лбу, казах поехал доделывать начатое в свой аул. Подогнал фургон и вместе со всем скарбом Лёхино сокровище погрузил.
- Ну, ёксель-моксель, - поклялся на руинах семейной жизни Лёха, - чтоб ещё хоть одна баба переступила мой порог!
И сел пить пиво с водкой. При этом яростно пел: 'Отцвела любовь-сирень, вот такая хренотень!'
Насчёт баб четыре года свято держал страшную клятву. С попугаем делил жилище. А завёл его не из магазина 'Оазис'.
Рот у Лёхи дырявый. Крошки, как горох из худого мешка, на пол сыплются. Лёху прореха не колышет, а воробьям - радость. Летом постоянно харчуются на балконе.
В один холостяцкий день Лёха глянул на крылатых нахалявщиков, ба! - вместе с ними попугайчик прилетел столоваться. Разноцветный, как из шоу.
- Ёксель-моксель, - удивился Лёха, - прямо филиал Африки у меня открывается. Того и гляди, крокодилы с бегемотами нарисуются.
Крокодилы не прилетели, зато попугай постоянно поддерживал балконную Африку. Регулярно с воробьями заруливал. Спелся с ними, будто на одной пальме вылупились.
- Ёксель-моксель, - как-то, глядя на несерьёзную одежонку заморского гостя, прикинул Лёха. - А холода нагрянут, что зачирикаешь в своём эстрадном полуперденчике? Воробьи - пройдохи морозоустойчивые, а твои цветастые пёрышки облетят с первым снегом.
Человек Лёха был сердобольный. 'Простодыра чёртова!' - называла его до убёга в аул жена.
Глядя на попугая, Лёха вспомнил голопузое детство и, выручая теплолюбивую птаху, навострил ловушку: ванночка детская, перевёрнутая кверху дном, на палочку одним краем опирается, под ней семечки. К палочке привязана леска, на другом конце которой Лёха лежит в комнате под балконной дверью. Попугай прилетел на семечки, а дальше как в песне: 'Ну, попалась, птичка, стой, не уйдёшь из сети'.
Словил попугая, как когда-то синичек. Возник вопрос имени спасённой от зимы птахи.
- Ты, ёксель-моксель, в своей Африке был каким-нибудь Мандейлом или Чомбой, а у меня будешь Фаней! И не балуй! - окрестил Лёха крылатого сожителя.
Купил ему красивую клетку, чтобы всё как у людей. Фаня с ходу 'как у людей' отверг. Хватанул с воробьями воли, после чего жить за железными прутьями наотрез отказался. Закатывал скандалы и голодовки.
- Дурак ты, ёксель-моксель, ни разу не грамотный! - сказал Лёха и навсегда открыл клетку.
Лёхин приятель, заядлый голубятник, как-то зашёл с добрым жбаном пива и забраковал Фаню на человеческую речь.
- Напрасный труд, - сказал орнитолог-самоучка, - твоего попку учить - только язык мозолить! Не из породы говорливых.
- Жаль, - немного расстроился Лёха, - а то бы, ёксель-моксель, поболтали на досуге. Не всё в телек пялиться по вечерам.
В одно отнюдь не прекрасное утро Лёха (накануне накосорезился с дружками) просыпается, а сквозь хмарь в голове 'ёксель-моксель!' доносится.
Лёхе совсем дурно стало. 'Эт чё, - подумал больной головой, - глюки колбасят?'
Похолодело всё в пересохшем нутре, показалось: крыша едет, труба плывёт, парохода не видать.
'Надо, ёксель-моксель, завязывать так надираться', - сделал благоразумный вывод и увидел в изголовье Фаню.
Попугай с интересом рассматривал страдающего хозяина. И вдруг со стороны Фани раздалось:
- Ёксель-моксель!
- Дак это ты, паразит! - обрадовался Лёха, что 'крыша' на месте.
- Ёксель!.. - подтвердил догадку Фаня.
С этого дня его прорвало. Безостановочно посыпалось: 'не балуй', 'паразит', 'халява', 'пошёл в пим', 'без базару'.
Давал корм дружку Лёха всегда с ласковым напутствием:
- Ешь свою хренотень!
Фаня подцепил призыв. Причём повторял не лишь бы брякнуть. Исключительно, когда Лёха сам садился за стол. Ещё любил говорить: 'Пить будем'.
Да ладно бы только говорил. Пристрастился к пиву не хуже Лёхи, который поглощал слабоградусный напиток в неслабых количествах. Начнёт наполнять кружку, Фаня, заслышав пенистое 'буль-буль', летит сломя голову из-под потолка. Усядется на край кружки и сладострастно макает клюв в хмельную жидкость. Много ли птахе надо? В голове захорошеет, в лапках ослабнет, того и гляди, в кружку свалится.
- Чё, ёксель-моксель, - спросит Лёха подвыпившего кореша, - полетишь орлам морды бить, сорок щупать?
Не только к пиву пристрастился Фаня. Курить начал. Даже по трезвянке. Лёха за сигарету - Фаня тут как тут. На плечо хозяина приземлится и, как только Лёха выпустит струю дыма, торопливо начинает клевать никотиновый воздух.
- Ёксель-моксель, - однажды удивился Лёха, - дак тебе чё - и баба нужна?
- Ёксель, - согласился Фаня, - без базару!
Лёха принял пернатое заявление за чистую монету и, решив, что на Фаню клятва в отношении женского пола в данной квартире не распространяется, принёс дружку самочку.
Реакция на 'бабу' была - не удержать. Но не в эротическом смысле. Фаня принялся гонять невесту по всей квартире, только перья сыпались. А ведь был абсолютно трезвый. Долбал бедняжку в хвост и в гриву, пока Лёха не унёс её.
- Ну ты, ёксель-моксель, даёшь! - ругался Лёха. - Не знал, что такой отморозок!
- Пивко поцыркаем, - хитро передёрнул разговор на другую тему Фаня.
- Кто поцыркает, а кто и пролетает, - ворчал недовольный Лёха, - ему как путному купил...
- Отцвела любовь-сирень, вот такая хренотень! - издевался из-под потолка Фаня.
- Сверну башку - узнаешь!
Но вскоре они уже целовались.
Если Лёха приходил домой в настроении, Фаня тут же подлетал к нему и начинал тыкаться клювом в усы, губы. Когда Лёха садился перед телевизором, Фаня цеплялся ему за чуб, как за ветку, и повисал вниз головой, мешая зрительскому процессу. Дескать, куда уставился, вот же я...
И никогда не вязался к Лёхе, когда тот возвращался хмурым.
В такие вечера Фаня засовывал голову в ракушку, доставшуюся Лёхе от жены при разделе ею имущества, и ворчал туда на свою жизнь. Звук получался эхообразный. От чего Фане казалось - в ракушке сидит сочувствующий ему собеседник.
Однажды среди зимы из аула заявилась с повинной бывшая хозяйка. Но Лёха сделал ей резкий от ворот поворот. Дескать, отцвела любовь-сирень, лейте слёзы по другим адресам.
Но потом Фаня недели две не высовывал голову из ракушки...
А весной Лёха влюбился. Да так, что не балуй. Зашёл в магазин за пивом, а там Катя за прилавком. И... 'попалась, птичка, стой, не уйдёшь из сети'. Лёха и не рвался на выход.
- Ну, ёксель-моксель, женщина! - делился с Фаней переполнявшим сердце чувством. - Класс! Бывают же такие!
Попугай телячьих восторгов не разделял.
- Хренотень! - говорил он.
- Сам ты воробей общипанный! - обижался Лёха.
Если он начинал ворковать с Катей по телефону, Фаня или в ракушку голову засовывал жаловаться на жизнь, или того хуже - с возмущением летел обои драть под потолком. Будто всю жизнь не с воробьями, а с дятлами имел дело. Как начнёт клювом долбать - летят во все стороны клочки недавно наклеенных обоев.
- Перестань, паразит! - крикнет Лёха. - Прибью!
Попугай - ноль реакции. Как об стенку горохом угроза смерти. Все края обоев обмахрил.
Чем дальше в лес заходил роман хозяина с Катей, тем отвязаннее становился Фаня.
- Падла! - кричал Лёхе. - Пошёл в пим!
- Фильтруй базар! - шутливо успокаивал друга Лёха и задабривал, подсыпая в кормушку корм. - Ешь свою хренотень!
Фаня отказывался. Изредка поклюёт самую малость...
Даже на сигареты не реагировал и на пиво не падал коршуном с небес.
Лёхе, что там говорить, некогда было вокруг Фани скакать-угождать, Катю обхаживал всё свободное время. А когда, без ума счастливый, на руках внёс её в фате в своё жилище, Фаня сказал: 'Ёксель', - и упал замертво на пол.
Вот такая была, ёксель-моксель, любовь-сирень.

ЕЩЁ РАЗ ПРО ЛЮБОВЬ
Фёдор Матвеевич Пивкин - стародавний поклонник разливного пива. Его танком не свернуть с платформы: пиво - напиток вольнолюбивый. Не зря в тесноте организма долго не задерживается. И тару ему подавай просторную: бочки, бидоны... А в бутылке, тем паче консервной банке - душа вянет. Не развернуться там, резвяся и играя. Это как степного скакуна загнать в сарайку. Ещё не мерин, а огня под копытами как ни бывало.
Из бидона или трёхлитровой банки пиво в кружку и льется-то - любо дорого посмотреть... Не то что из горлышка бутылки... Это ведь не водка - мелкой пташкой булькать.
Ещё Фёдор Матвеевич предпочитал разливное по причине - вокруг народ колготится. Значит, разговоры за жизнь, анекдоты... В последние годы очереди у емкостей с пивом исчезли, любимого напитка стало, как говорится, до бровей и больше. В сортовом многообразии Фёдор Матвеевич оставался верен разливному, из кегов.
Накануне описываемого дня иногородний брат ураганом обрушился. В 12 ночи нагрянул, в 9 утра сгинул. Оставив на память острое желание освежиться пивом.
Из кегов наливали в соседнем магазине. Но руки бы повыдергивать как. Пиво пенилось, неуправляемо лезло через край шапкой. Вдобавок эти торговые свиристелки трёхлитровый эмалированный бидон на глаз не чувствовали. Хоть линейкой отмечай уровень налива. Отсюда ворчание и недовольство. Этого добра у Фёдора Матвеевича дома в исполнении жены хватало... Потому направил стопы в торговую точку, где продавщицы в пиве соображали больше.
Погодка стояла - не передать. Особенно на обратном пути, когда вышагивал, отягощенный освежающим напитком. Солнце пригревало, снежок, ночью нападавший, сверкал, душа млела от природно-бидонной благодати.
Зима в том году от звонка до звонка жучила морозами. Уши заворачивались, носы отваливались. Градусник можно было рубануть на отметке минус 30 и выбросить верхнюю часть куда подальше за бесполезностью, градусы туда ни разу не поднимались. Лишь к средине марта укоротился морозный садизм. Солнце наконец-то чуток термоядерного тепла уделило Сибири. А много ли, спрашивается в кроссворде, сибиряку надо? На миллиметр пригрело, он уже рад-радешенек.
В весеннем настрое двигался Фёдор Матвеевич восвояси, с каждым шагом сокращая расстояние до кружки с веселящим душу и другие органы напитком. И вдруг нашему герою похудшело. Под воздействием шестого или седьмого чувства обернулся и... оказался в том поганом состоянии, о котором сказано выше. На него несся семимильными скачками пес. И не пес в нормальном понимании - слон в собачьей шкуре. Только без хобота. Зато пасть как у акулы.
'Испил пивка', - подумал Фёдор Матвеевич и прижал к сердцу любимый напиток. Как щитом загородил грудь бидоном от кровожадных клыков. Подлетевший на всех парах пес запрыгал в опасной близости от уязвимых частей тела.
- Фу! Фу! - заповторял Фёдор Матвеевич. Хотя с языка рвалось: 'Уйди, тварь безмозглая!'
- Фу! - еле сдерживал эмоции Фёдор Матвеевич.
Пес и не подумал исполнять фукальный запрет. Но пока не рвал штаны, не впивался в горло. Лишь подпрыгивал, норовя мордой поддеть бидон. Фёдор Матвеевич едва успевал уворачиваться от жаром пышущей пасти. 'Вот же, сука! - думал при этом. Несмотря на кризисность ситуации, успел определить женский пол пса. - Сначала хочешь пиво разлить, потом за меня взяться!'
- Да пошла ты! - в один момент нервы, подорванные вчерашним алкоголем, не выдержали. - Пошла ты на хрен!
В ответ пес резко ткнул обидчика лапами в грудь. Фёдор Матвеевич, вместе с тесно прижатым к сердцу бидоном, полетел в придорожный сугроб. Однако, падая на спину, так сориентировал в пространстве сосуд, что ни одна капля не выскочила из-под крышки.
Будто горизонтальность поверхности пива отслеживали гироприборы, а их реакцию на толчки и броски мгновенно отрабатывали сервоприводы.
Фёдор Матвеевич вывернулся из-под собаки и вскочил на ноги. При этом обнаружил в поле зрения хозяйку пса, бегущую к инциденту с классическим криком собачников:
- Не бойтесь! Она не кусается!
Собачница была чуть выше псины. Носик в рыжих, самый шарм, крапинках. Зеленые глазки. Спелыми вишенками губки...
Красота не тронула Фёдора Матвеевича.
- Завели людоеда - держите при себе! Это ведь ходячий инфаркт!
- Ради Бога, извините! - виноватилась подбежавшая, сдерживая скотину за ошейник.
- А случись на моем месте ребенок или беременная?! Такая кабаниха горло порвет, не успеешь маму позвать.
- Что вы! Гита по жизни очень спокойная. Единственное - от пива шалеет. За 200 метров чует. Любит, не удержать! Хоть каждый день покупай.
- Пиво?! - совершенно другими глазами посмотрел на псину Фёдор Матвеевич. - Не может быть?!
- Честное слово! И только разливное... На бутылочное или баночное ноль внимания. От разливного дуреет, перед людьми стыдно. И пьет его как сапожник... Извините, пожалуйста...
Женщина потащила пса от соблазнительно пахнущего сосуда.
- Подождите! - крикнул вослед Фёдор Матвеевич.
Он снял с бидона крышку, ручкой книзу положил на снег, до краев наполнил пивом.
- Пей! - ласково предложил четвероногому коллеге по слабости.
Гита принялась с аппетитом лакать янтарную жидкость.
- Не зря собака - друг человека, - сказал Фёдор Матвеевич, - понимает, бутылочное - это моча, извините, конская. - Будете? - галантно протянул бидон даме.
- Нет, что вы! - смутилась та.
- Я с вашего позволения...
Фёдор Матвеевич поднёс к пересохшим губам сосуд, омочил горло жадным глотком, а метнув его в заждавшееся нутро, начал не торопясь, со вкусом поглощать чуть горчащий напиток. Надо сказать, язык пса тоже шнырял в крышку бидона без суеты - с чувством, толком и пониманием.
...И ещё неизвестно - на небритом лице или на лохматой морде в тот момент было больше блаженства.

ТЕМНЕЧЕНЬКО
- Ой, темнеченько! - стенала Антоновна соседке. - Тимофей кончается. Сёмый день капелюшечки не ест, пластом лежит. Ой, темнеченько, люблю ведь его как смерть.
Тимофей был Антоновне не сват, не брат, даже не зять с мужем. Тимофей был котом. Но каким! Такого днём с огнём по всему свету ищи - только батарейки в фонарике садить. Как будто из лауреатов кошачьей красоты свалился однажды на крыльцо. Шерсть исключительной пушистости и до голубизны дымчатая, на шее белый галстучек, глаза зелёные...
- Ну, и околеет, - бросил муж на причитания Антоновны, - невелика персона. Возьмём нового. У Протасовых кошка через день с пузом. Убивался бы я по каждому шкоднику. По мне бы кто так убивался...
- Тебя-то бульдозером не сковырнёшь...
- Ага, по весне вона как скрутило.
- Дак горло дырявое, то и загибалси!
- Чё горло, когда желудок прихватило.
- Выжрал какой-нибудь порнографики из киоска...
- Тебя переговорить - надо язык наварить! - махнул рукой муж.
- А нечего спориться...
Антоновна пошла в закуток, где лежал кот.
- Тишенька! Тиша! - склонилась над умирающим любимцем.
У того не было силушки даже глаза приоткрыть. Всегда подвижный хвост лежал мёртвой палкой. Ухо безжизненно завернулось. Шерсть свалялась, как у помоечной собаки. Нос горячий.
Антоновна пошаркала с горем к ветеринару, который не выразил ни малейшей радости, завидев бабку.
- Я по кошачьим не специализируюсь, - прервал просительницу на полуслове.
- Как это? - удивилась Антоновна. - Всё одно скотина.
- Ты ведь не идёшь к зубному, если возник гинекологический вопрос?
- Слава Богу, этот вопрос отвозникался. И во рту протезы. Ты мне, родненький, Тимофея полечи.
- Сам оклемается. Кошки живучие.
- Дак ведь это кот. Пойдём осмотришь, я заплачу, не сумлевайся.
Летом ветеринар поклялся с Антоновной дел не иметь. Она ухитрялась никогда деньгами не рассчитываться. Скажем, такса опростать поросёнка от мужской нужды - 50 рублей. Жадная бабка вместо наличности то кусок сала старого всучит, то бутылку некачественной самогонки. У ветеринара своего сала - хоть через забор кидай, и что бы он сивухой при его должности давился? А язык деревенеет категорически отрубить: деньги давай! Будто гипноз анестезирующий подпускала Антоновна. Потом, возвращаясь домой, ветеринар плюётся в свой адрес: зачем брал?
- Ты к Степаниде сходи, - отфутболивая настырную бабку, посоветовал поросячье-коровий доктор.
Степанида жила знахарством. Шептала, заговаривала, травничала.
- Кота тащить не надо, - отказалась от осмотра слабоживого пациента Степанида. - Ещё оцарапает. Фотография есть?
- Моя?
- На кой мне твоя? Кота!
- Я сама-то лет двадцать не фоткалась.
- Нашла чем хвастаться, - строго сказала Степанида. - Тогда клок шерсти с живота начеши.
- Чьей?
- Да не твоей же!
Степанида дула на Тимофееву шерсть, шептала над ней, подбрасывала под потолок и внимательно следила за падением. В завершении колдовских процедур завернула клок в бумажку и швырнула в печь. Антоновне вручила пузырёк с жёлтой жидкостью - капать Тимофею в пасть.
- Сколько должна? - спросила Антоновна, не удовлетворенная курсом лечения.
- Десятку.
- С собой нет, - сказал Антоновна, - вечером занесу.
Хотя 'с собой' было.
Дома Антоновна набрала в пипетку жидкости из Степанидиного пузырька, пошла вливать целительную влагу в болезного Тимофея. Того в закутке не оказалось.
Сердце Антоновны оборвалось в нехорошем предчувствии.
- Где Тиша? - трагически спросила мужа.
- Где-где, - грубо прозвучало в ответ, - в гнезде! Околевать, поди, уполз. Они, как сдыхать, завсегда уходят из жилища.
- Ой, темнеченько! - заголосила Антоновна и принялась жалостливо звать. - Тишенька, Тиша, погоди умирать, полечимся.
Антоновна ходила по дому, заглядывала во все углы. Тимофея нигде не было.
- Ой, темнеченько! - вышла в сени.
Через минуту оттуда раздался истошный крик:
- Ах ты, тварь! Ах ты, скот! Убью-ю-ю!!!
В поисках околевающего любимца Антоновна заглянула в кладовку. Где страшно зачесалось схватить дрын потяжелее. Под потолком висело полтуши неделю назад забитого бычка. На ней, намертво вцепившись когтями, распластался Тимофей. Он хищно рвал мясо зубами. Добрая часть бычка отсутствовала.
- Заболеешь так жрать-то, - прибежал на крик муж.
- Убью! - кричала на любимца Антоновна.
Тимофей не стал дожидаться смертельного дрына, камнем упал с объеденной туши и резво, несмотря на болезнь, юркнул на улицу.
Антоновна ругала кота, мужа, который низко повесил бычка, оплакивала уничтоженное мясо и думала: платить Степаниде или обойдётся?
Платить, по-хорошему, было не за что. Но ведь порчу может навести. Ладно, если на кота-вредителя, а вдруг - на саму Антоновну...


И ПОД ЕЁ АТЛАСНОЙ КОЖЕЙ
Суицидников Виктор Трофимович Сажин чувствовал за версту. Не успеет на своём конце провода бедолага доложить, что через минуту смертельно разящей пуле даст ход в истерзанное сердце или что окно распахнуто, до полёта по законам всемирного тяготения лбом об землю всего один шаг, - эта кровавая трагедия ещё не сорвалась с языка, а Виктор Трофимович уже чувствует: от трубки телефона службы доверия, где подрабатывал по ночам, несёт самоубийством.
В то дежурство, как только радио пробило полночь, Виктор Трофимович поворотом ручки заткнул крикливое 'окно в мир' и начал в тишине укладываться на скрипучий диван.
Куда там уснуть! Сразу заблажил телефон. От звонка веяло кладбищем.
'Я тут при чём?' - раздражённо подумал Виктор Трофимович и снял трубку.
- Значит так, - без 'здрасьте' раздалось в ней, - сейчас открою бутылку водки, выпью стакан и повешусь.
'Ну и дурак! - подумал Виктор Трофимович. - Уж пить так весь пузырь...'
- Как вас зовут? - спросил он.
- Без разницы, - отказался от знакомства собеседник.
- Меня - Виктор Трофимович, - не обиделся Сажин. - Что у вас стряслось?
- У меня обнаружен СПИД.
Виктор Трофимович испуганно оторвал трубку от уха. СПИДа боялся панически. Предохранялся от него днём и ночью. В парикмахерской наотрез отказывался от штрихов, наносимых бритвой на шее и висках. Вдруг на лезвии осталась от предыдущего клиента частичка СПИДоносной крови? Летом остервенело боролся с комарами, и редко какому удавалось пробиться к кровеносным сосудам. Если хоботок крылатого упыря всё же осквернял кровь, Виктор Трофимович пусть и не срывался в поликлинику сдавать анализы, молитву самосочинённую обязательно повторял про себя: 'Боже праведный, спаси и сохрани от СПИДа, дай надёжный иммунитет от заразы в трудную минуту'.
Сорок раз подряд читал молитву. Чтобы наверняка услышал Создатель. Хотя по жизни Виктор Трофимович крещёным не был.
- Сейчас бутылку открою, - тускло повторила трубка, - выпью и на люстре повешусь.
- Может не выдержать, - брякнул Виктор Трофимович.
- Что не выдержать?
- Разве не знаете, - вильнул на дежурную тропу Виктор Трофимович, - самоубийство - великий грех.
И подумал: 'Как бы я повёл себя на его месте?'
- А если я девушку заразил? - с вызовом спросила трубка.
'И под её атласной кожей течёт отравленная кровь', - вспомнился с вечера звучавший по радио романс. И тут же в голове пронеслось. - Боже праведный, спаси и сохрани от СПИДа:'
- Я бы сначала подвесил за одно место ту, что меня заразила! - непедагогично бросил Виктор Трофимович.
- Сам хотел придушить эту профурсетку! А она смоталась на два месяца. Порядочную из себя корчила: 'Нехорошо! - ломалась. - У меня муж! Никогда не изменяла!' А у самой СПИД!
- Найдите её непременно! - Виктор Трофимович решил на этом отвлекать от суицидной верёвки заражённого. - Как её фамилия?
- Зозуля.
- Из 101-й аптеки?! - кипятком ужаса обдало Виктора Трофимовича.
- Откуда я знаю?
- Ну, ты даёшь копоти! - перешёл на 'ты' Виктор Трофимович. - Раздеваешь женщину, и где она? что? не спросил!
- Она сама раздевалась.
- Я в переносном смысле.
- А вы что - анкету заполнять заставляете перед кроватью?
- Зато у меня и СПИДа нет! - сказал Виктор Трофимович. Но голову полоснуло: 'А вдруг есть?!'
- Имя-отчество Зозули? - прокричал в трубку Виктор Трофимович.
- Я бы эту тварь ещё по отчеству звал! Танька.
'В аптеке тоже Танька', - сердце у Виктора Трофимовича бешено заколотилось. Трясущейся рукой он начал листать записную книжку. Где эта Зозуля? Где? Единственный раз тогда изменил принципу предохранения. От вина затмение нашло:
На 'З' фармацевта не было.
- Секундочку, - сказал Виктор Трофимович в трубку, бросил её на стол и лихорадочно принялся шерстить блокнот. Сначала справа налево, потом - в обратную сторону. Где она? Где? 'Боже, спаси и сохрани от СПИДа, дай надёжный иммунитет:'
Дал. На глаза Виктора Трофимовича попала запись 'Татьяна Козуля'. Он в голос засмеялся. Вот уж на самом деле - у страха глаза по чайнику! Как мог спутать - в аптеке не Зозуля, а Козуля. Ну, чудило! Сам себя до полусмерти напугал.
'Татьяна Зозуля - СПИД', - записал в книжку для памяти.
А заражённому сказал:
- Надо, прежде чем вешаться, разделаться с этой Зозулей!
- Куда она денется? - презрительно бросил тот. - Сама сгниёт!
- По-вашему, - снова на 'вы' перешёл Виктор Трофимович, - эта зараза пусть и дальше косит нашего брата?
- А мне как жить? Как?! - с надрывом крикнула трубка. - Я невинную девушку: Мы в ЗАГС собрались.
- Она проверялась?
- Не могу ей сказать про СПИД! Нет!
- Давайте я скажу.
Вызвался Виктор Трофимович исключительно для поддержания разговора. Общаться с инфицированной ни под какой петрушкой не собирался. Не верил, что ВИЧ не передаётся дыхательным путём.
- Нет! Нет! Нет! - отказался от услуги заражённый. - Если только после моей смерти. Это Галочка из 3-го книжного.
- Да?! - шёпотом выдохнул Виктор Трофимович.
Галочку он знал. Слава Богу, не в интимном плане. Магазин был через дорогу от 'психушки', где работал Виктор Трофимович. Частенько заходил посмотреть детективы.
- Такая девушка!!! - с трагическим восторгом воскликнул заражённый. - Ей 22 года, а до меня ни одного мужчины не было! Представляете!!
'Дождалась дура!' - нехорошо подумал Виктор Трофимович и записал Галочку в чёрный список рядом с Зозулей.
- Такая девушка! - повторила трубка. - Доверилась мне! А я её СПИДом! Кобель! А ведь знал тогда, знал: надо предохраняться. Я имею в виду, когда с Танькой кувыркались. Знал, что бережёного Бог бережёт. А как осадили бутылку, всё полезное из головы вылетело. Кого там от Таньки предохраняться! Одно на уме - быстрей вперёд! А теперь Галочку, такую девушку:
- С ней почему не предохранялись?
- Откуда я знал, что СПИД поймал от этой Козули!
- Как Козули?! - подскочил Виктор Трофимович. - Ты говорил Зозули.
- При чём здесь Зозуля? Козуля её фамилия!
- У тебя что, вконец крышу сорвало? Ты говорил Зо-зу-ля!
У Виктора Трофимовича взмокли подмышки. Левое веко задёргалось. Он готов был своими руками повесить заражённого.
- Какая вам разница - Зозуля или Козуля меня заразила?! Я, скотина такая, Галочку невинную на смерть обрёк! Она доверилась! А у меня на ВИЧ отрицательный результат!! Как с этим жить? Как?!
- Отрицательный? Точно?!
- Нет, я ради шутки вешаться собрался. Вот она передо мной бумажка с анализом.
- Ну, ты дундук! - в данный момент Виктор Трофимович готов был расцеловать суицидника. - Ну, темнота! Ну, глухомань! Мой тебе совет - возьми верёвку вешательную, натри скипидаром и отхлестай себя по голой заднице! Может, поумнеешь:
- Нет, я повешусь!
- Если результат отрицательный, баран ты ни разу не образованный, значит, ты не инфицирован. Минус в данном случае - самый что ни на есть плюс для таких дураков, как ты. Никакого СПИДа у тебя нет!
Виктор Трофимович открыл книжку и с удовольствием вычеркнул занесённых в список СПИДоопасных Галочку и Козулю.
- Точно?! - заорала трубка. - Точно!!!
- Нет, я буду с тобой приколы шутить.
- Слушай, - теперь на 'ты' перешёл псевдоВИЧинфицированный, - где ты сидишь? Сейчас беру такси и еду к тебе с бутылкой:
- Езжай лучше к Галочке и не забудь на свадьбу пригласить.
- Первым гостем будешь!
- Коробку презервативов подарю налевака ходить.
- Что ты?! Налево теперь ни ногой!
- Не зарекаются любя, предохраняются почаще.
На этой мудрости Виктор Трофимович положил трубку и только начал укладываться на диван, раздался звонок. Вновь показалось - суицидный.
- Сколько времени? - спросила трубка с явно похмельным выхлопом.
Виктор Трофимович пошёл на борьбу с новым самоубийством по методу 'клин клином:'
- Вешаться собрался? - взял быка за рога.
- Ага, хозяин точно за яйца подвесит, если опоздаю к семи! Вчера так ушатался, не могу въехать, где? как? и сколько времени?
- Половина первого, - спас от подвешивания клиента за богоданные места врач.
- Отец, базару нет, - в качестве благодарности радостно рявкнула трубка и запела гудком.
'Нет, так нет, - снова начал укладываться подремать Виктор Трофимович. Приняв позу, параллельную линии горизонта, государственно подумал. - Надо с предложением в горздрав выйти: писать на результатах анализов коротко и дураку понятно: 'СПИДа не обнаружено'. Мозги у народа вконец отсохли от терроризма, наркомании и проституции, на ровном месте в петлю лезут'.
А засыпая, заповторял: 'Боже праведный, спаси и сохрани от СПИДа, дай железный иммунитет от заразы:'


РЕВЕЛА БУРЯ В НОВОГОДНЮЮ НОЧЬ
Завёлся у Любаши Светличной жених на море-океяне. Не из пучка водорослей. От брата Димки. Морячок торгового флота, он в ревущих широтах показал дружку Мише фотоличико сестры: гля, какая сеструха!
'Ба!'- сказал Миша и побежал сочинять письмо в сторону берега.
Дошла океанская весточка по волнам и через тайгу с болотами в Сибирь. Завязалась переписка. И вдруг, трах-бах, от моряка телеграмма: 'ПРИЕДУ НА НОВЫЙ ГОД ТЧК'.
В доме у Светличных случился психоз. Любаша у родителей была последним чадом. Когда хорошо за сорок обоим стукнуло, учудили младшую дочу. В момент образования просоленного Любкиного жениха родители невесты имели прочный, не отдерёшь, статус деда Макара с бабой Мотей. С пенсией и внуками. Кроме моряка-холостяка Димки и Любаши, имелась ещё дочь Валентина и сын Геннадий.
Мишин причал в Кашире Московской области располагался. Как бабе Моте не вдалбливали, что Кашира помене их Ачинска в длину и поперёк, не перетолкуешь, считала: жених из москвичей.
- Ой, Любка, - причитала, - опозоримси-и-и...
Миша сообщал, что он механик. Данное рукомесло баба Мотя оченно уважала. Это не Димка-непутня, радист какой-то, а здесь - механизмы! Имя заведовать - не ручки у радио туды-сюды вертеть.
Были у бабы Моти переживания по застольной программе: чем угодить москвичу, что в их родову метит? Но главная тревога, терзавшая сердце хозяйки, - компания. В её мужицкой части. Ох, богата она была на подводные камни. Самый опытный мореход может лоб расшибить и перехотеть жениться.
В отношении камня 'врезать за Новый год' баба Мотя на оргкомитете постановила: если кто переврежет, невзирая на принадлежность лица - муж, сын или зять, - морду утюгом отрихтует.
Но мужики не только врезать были мастаки. У деда Макара после третьей рюмки душа пёрла наружу так, что пуговицы не выдерживали. До пупа расстёгивались как сверху, так и с шириночной стороны. Свои с пониманием относились к рвущейся сквозь застёжки душе. А вот как москвич отреагирует?
Зять Никита по пуговицам был вне подозрения. Зато под хмельком петь любил. Вокалировать начинал без палочки дирижёра. Как мешком из-за угла. Даже для самого певца. Вдруг в голове замыкалось реле, и всегда на 'Ревела буря, дождь шумел!..' А ревел, как та буря во мраке. Штормовую стихию в масштабе один к одному рисовал. Сидит компания, выпивает-закусывает, на небе ни облачка, вдруг Никита как рявкнет подвальным басом: 'Ревела!..' Не зная певца, можно с инфарктом в салат окочуриться.
Дочери Валентине баба Мотя наказала ни на секунду не отвлекаться от мужа Никиты, отвлекая его реле от бури. А на вырывающуюся от винных паров душу деда Макара сама нашла управу: приказала надеть на неё вместо рубахи водолазку сына Генки. Шириночную калитку хотела обойти спортивным трико. Дед попытался вякнуть: 'Я что - цирк приехал?' На что баба Мотя рявкнула: 'Тут хуже - москвич едет!'
Но посмотрела на обтянутый от лысины до пяток видок мужа и плюнула: 'Срамота!'
Дед даже с распахнутой настежь ширинкой смотрелся лучше.
Кстати, жених тоже переволновался, собираясь на смотрины. Писаным красавцем себя не считал, но и не урод, чтоб глаз косой или нос набок. А всё одно - беспокойство имелось. Как никогда часто в зеркало гляделся. Но с каждым автобиографическим отражением всё больше убеждался - нормальный ход. И вдруг красота, как в помойное ведро. Всю жизнь тридцать два зуба без пломб и червоточины, а тут: За день до отлёта к невесте жених в баню пошёл, после парной бес под руку толканул: открой пиво зубами...
Переступив порог Сибири, Миша старался левую половину рта не раскрывать. Маскировал изъян красоты. В результате даже улыбка кособокая получалась. Отчего вся физиономия имела вид: 'Что вы тут, лапти сибирские, волокёте в жизни? Вот мы - москвичи!..' Он-то улыбался от души, даже застенчиво. А получалось сквозь зубы. Окружающие думали: 'За каким хреном-овощем вообще было ехать?'
Невесту посадили как раз со стороны зубной недостачи. Любаша, глядя на поджатые губёшки суженого: изводилась, ну что ему не по душе?
Потенциальная тёща тоже не знала, как быть? Она, сияя личиком, гостю рыжики отведать предлагает: 'Кушайте, сами собирали'. Тот всю тарелку полуведёрную подчистую навернул, а всё равно морду кривит. Бабе Моте как нож под сердце. Да что за люди москвичи эти?! Ведь видно - нравятся грибочки. Нет, косорылится, как, прости, Господи, навозом накормили.
Мужикам и совсем бы плевать на кривизну гостя, кабы им граммов по двести на каждый глаз. От закусок стол проседал, а пить разрешалось по предпраздничной инструкции только сухое вино. Под страхом смерти. 'Портвейна' хотя бы взяла, - ворчал про себя дед Макар на бабку, - а то мочу эту...'
- По коньячку? - предлагал Миша мужикам.
- Ага, - дружным хором звучало в ответ.
- Они не пьют! - сверкала глазами на хор баба Мотя.
- Не пьём, - вздыхали мужики.
Дочь Валентина, помня материнский наказ, отвлекала Никиту от 'Ревела буря' пинками. Хотя с чего петь-то? С кисляка впору волком выть. Но жена пинала: 'Не пой!' И ведь не в войлочных тапочках сидела. Как же - московский гость! В туфлях. Ещё бы лодочки, тогда куда ни шло. А тут подошва, как из БелАЗовской резины. После третьего пинка налился синяк. Вскоре конечность можно было ампутировать.
Никита запросился поменяться местами.
- Чё у тебя, гвоздь в стуле?
- Ногу отсидел.
Через полчаса к ампутации созрела вторая конечность. Баба Мотя тоже периодически толкала деда в бок:
- Застегнись!
Дед судорожно хватался за насмерть застегнутую на замок и две булавки ширинку. А москвич с кривой физиономией недоумевающе смотрел на дёргающегося с частотой отбойного молотка Никиту, на деда, то и дело хватающегося за причинное место. Только Гена сидел тихо, со смертной тоской в глазах. Он вспоминал, как славно гуляли без москвича раньше.
В прошлом году в три часа ночи давай в фанты играть. Деду Макару досталось с балкона овцу изобразить. Взбрыкивая, зарысил дед на четвереньках на балкон, откуда на всю округу заголосил:
- Бе-е-е-е!..
Жалостно так. Глупая овечка от отары отбилась, боится, что на шашлык наденут. Отблеял дед Макар и только за рюмку - сольный номер отметить, - звонок в дверь. Лейтенант милиции.
- У вас, - строго спрашивает, - на балконе сельхозскотина?
- Ага, - дед Макар цветёт.
- В частном секторе, - говорит милиционер, - похищена овца. Надо провести опознание.
- Запростака, - хохотнул дед Макар, упал на четвереньки и, бекая, пробежался по комнате.
- Косим под психклиента? - не улыбнулся милиционер. - Так и занесём в протокол.
- Мил человек! - пришла в себя баба Мотя. - Какой протокол? Старый дурак напился. Но ничего мы не воровали. Смотрите сами...
- Успели перепрятать! - заглянул милиционер на балкон. - Придётся пройти в отделение.
От волнения дед Макар в секунду расстегнул все пуговицы на ширинке.
- Вы чё?- отпрыгнул от него милиционер и достал наручники. - Гомик?
- Точно, - сказала баба Мотя. - Убила бы, какой комик. Продыху от его надсмешек нет. Доблеялся, старый козёл!
- Я имел в виду, что он гомосексуалист!
- Какой там сексуалист! Давно уже, слава Богу, с этим не пристаёт.
- А чё тогда на меня ширинку нацелил? Я же при исполнении.
И забрал деда.
Не успела баба Мотя утереть слезу и снарядить дочек выручать папу родимого, как грохот в дверь:
- Откройте! Милиция!
Дед Макар в милицейской фуражке и в обнимку с недавно арестовавшим его лейтенантом, у которого в руках бутыль самогонки.
Оказывается, милиционер - это племянник соседа снизу, приехал к дядьке в гости из Абакана. Ну, и решил подшутить.
Славно всегда гуляли. Нынешний праздник летел, как говорил в таких случаях дед Макар, корове в подхвостицу...
Баба Мотя всю жизнь угощения делала тазами. Таз пельменей, таз колдунов - вареники с капустой, - таз винегрета... На этот раз тазы были практически нетронутыми. Мужикам на сухую в горло не лезли ни пельмени, ни колдуны...
- Хватит! - в один момент хлопнул по столу дед. - Спать!
На часах ещё и двух не было. И это сказал дед Макар, который, как правило, в Новый год куролесил до следующего вечера. Приткнётся где-нибудь на полчаса, проснувшись, пуговицы застегнёт и опять гулять. Тут отрезал: 'Спать!' И все согласились.
Гуляли они в однокомнатной квартире сына Генки. В своём добротном частном доме привечать гостя баба Мотя наотрез отказалась - не с деревни, чать, он приехал. У Генки имелся дефицит спальных мест. Женщины выбрали диван-кровать и покатом поперёк лежбища разместились. Мужикам постелили на полу, гостю - на кухне, на раскладушке.
Мужики суровым строем лежали под ёлкой. Не спалось. Червь недовольства точил их. Один всех троих. Большой и злой. Двенадцать месяцев ждёшь праздник, и вот он бездарно летит в подхвостицу. За окном смех, песни, визг:
И попробуй, усни, когда ни в одном глазу.
- Сейчас бы снотворных капель! - зашептал дед Макар.
- Пару кружек, - согласился Никита. - Пойду погляжу.
- А? - спросонья услышала его голос супруга.
- Бэ! - недовольно продолжил алфавит муж. - В туалет хочу. До утра что ли терпеть?!
Заурчала вода. Вернувшись, Никита доложил командному пункту под ёлкой: 'Спит'. Начался совет в Филях под одеялом, что делать? Но и враг не дремал.
- Вы что там вошкаетесь?- спросила Валентина.
'Кто вошкается?' - хотел возразить Генка, но дед Макар вовремя зажал ему рот. Надо было усыпить бдительность противника. 'Храпите!' - приказал дед. Мужики начали свистяще-храпящими руладами изображать спящих. И женщины сомлели под эту музыку.
- Всё! - зашептал Генка. - Я на разведку. Вы храпом прикройте.
На четвереньках он добрался до порога и растворился во мгле. Оставшиеся извлекли уши из-под одеяла, вперили их в темноту. Заскрипела дверь, взвизгнула раскладушка.
- Укоренился, - сказал минут через десять Никита. - Я пошёл.
- Стой! - остановил дед Макар. - Старших положено вперёд... А ты храпи за троих!
Женщины спали беспокойно. Любаша во сне плакала на пирсе. В море уходил жених на корабле с жёлтыми, как детские пелёнки после неожиданностей, парусами. Валентина то и дело взбрыкивала - она всё ещё противопесенно пинала Никиту. Баба Мотя плакала над прокисающими в тазах пельменями и колдунами...
Однако в семь утра женщин сорвало с дивана. Из кухни громом грянуло: 'Ревела буря, дождь шумел!..'
Буря ревела на всю пятиэтажку. Женщины бросились на голос.
Мужики сидели на кухне в трусах. Хорошо сидели.
- Любка, - вышаривал на майке пуговицы дед Макар, - выходи за Михаила. Наш человек! Сибиряк!
- Во мраке молнии блистали! - подтвердил сказанное Никита.
- Чё так-то, без пельменей, - засуетилась с разогреванием баба Мотя, - без колдунов...
Она была счастлива, увидев пьяно, но не криво, улыбающегося во все свои тридцать один с пеньком зубы Михаила.
Такой зять был в самый раз.

ЕГОЗА
В двенадцать ночи дед Егор достал муку и завёлся с блинами. Он был крепко не в духе. Пока у соседа в 'дурачка' резался, внучка Галинка усвистала на дискотеку.
'Это ведь по три-четыре раза на неделе скачет, - ворчал, просеивая муку, дед. - Ну, в субботу поплясала, ну, в воскресенье добавила, нет, через день да каждый день дрыгалки подавай. Ох, задам перцу сегодня!.. Не дай Бог в Нюрку пойдёт...'
Нюрка была сестрой деда Егора. Давно была. Дед Егор ещё при царе родился, Нюрка на пять лет раньше.
Жили они, с одной стороны, в медвежьем углу, а с другой - деревень вокруг было столько, что медведь себя квартирантом в тайге чувствовал. Свадьбы в деревнях часто играли. А Нюрка на них первой плясуньей и певуньей была. Из неё такой концерт шёл: самую захудалую гулянку растормошит. Замшелый дед не улежит на печке, кулём с костями свалится пошаркать напоследок 'Барыню' или 'Подгорную'. Но переплясать Нюрку - дохлый номер. Пытались... Одного прямо на круге родимчик ударил... Другой ухитрился жилу какую-то повредить, охромел после пляски. Нюрке хоть бы хны. Как сейчас, у деда Егора перед глазами она: верхняя часть туловища - что бюст вождю в камне, бровью не поведёт, будто фотограф с фотоаппаратом перед ней, а не на гулянке. Зато внизу что творится! Не передать! Танцевальный пулемёт! Кажется, вот-вот ноги из суставов выскочат. Упляшет, бывало, всех в умат и давай песни петь. Немерено их знала.
Бывало, из-за Нюрки дрались. Она пляшет на одной свадьбе, за ней с другой едут, тоже хотят повеселиться с таким мотором. Первые не отдают, дескать, наша, вторые напирают: дайте другим повеселиться...
Без устали Нюрка в девках пела, плясала, а и замужество не остановило. Хозяйство уже своё, дети, а она как удерёт на свадьбу... Муж бегает, ищет. Поди, знай, где она? В Самарке, Ивановке, Петрушах, Еловке... А свадьбы неделями играли. Вот Нюрка и живёт там. Да и не отпускали. Любили Нюрку, где она, там скучно не бывает. А муж с ног собьётся, пока найдёт...
'Запляшется Галинка, - беспокоился за внучку дед, - как Нюрка! Это ведь такая зараза'. Дочь деда, Галинкина мать, Наталья, смеялась: 'Не борозди ты, папа, ерунду'.
Вот и сейчас уже двенадцать подходит, Галинки нет, а Наташка с мужем спят без задних ног. По-хорошему - взять бы ремень да на ту дискотеку. Дед Егор намазал сковородку жиром и начал печь блины. От того, что был сердитый, первый вышел комом.
А вот первый муж у Нюрки был золотой парень. Только не выдержал перепляса. Год прожили, Нюрка никак не успокоится, одно на уме - скорей бы где-нибудь свадьба. Два прожили, та же картина... Дети пошли - ей один чёрт. Лишь прознает, где-то сватанье прошло: всё, как подменили Нюрку, сама не своя делается, бес изнутри точит. Муж и юбки топором рубил, и обутку прятал, а всё одно - убегала. Выскочит, будто на минутку за дровами или в сенцы, и ищи ветра в поле. В один из Нюркиных убёгов муж смастерил петлю из вожжей и... Пляши, дескать, дальше...
Зато второй супруг был два сапога пара - гармонист. С ним вместе Нюрка совсем под откос пошла. Он ещё и закладывал. Не просто так, зараза, с выкрутасами пил. Тоже артист. Играет, и чтобы обязательно на гармони стакан полный стоял. И какой бы пьяный ни был, всё равно капли не разольёт. Пальцы по пуговкам за мелодиями шныряют, меха музыку на сжатие-разжатие выдувают, а стакан как прибитый к гармони. Волнишка не пробежит по хмельной жидкости. Играет, играет, хлобыстнёт до дна, ему тут же снова до краёв на инструмент поставят...
Недолго они, два сапога пара, дуэтом свадьбы обслуживали. Как-то на одной зимней... Что уж вынесло муженька ночью за порог? Нужда естественная забурлила или черти на свою свадьбу поманили? Когда утром хватились плясать, гармонист уже окоченел за амбаром. Сбацал, что называется, отходную на свежем воздухе.
Ничего Нюрку не брало. Дети, хозяйство, мужья живые и покойные - всё до дверцы. И ведь не пила вина-то зелёного. Ни боже мой! Так, пригубит слегка, на язык плеснёт капелюшку... Не вино на свадьбы тащило...
'Надо Галинке вопрос на ребро поставить, - накачивал себя дед Егор, - хватит по дискотекам заполаскивать, так можно всё проплясать. И институт, и жизнь дальнейшую! Раз матери с отцом наплевать - я займусь! Нюрку тоже вовремя не тормознули. Отец рукой махал: пусть погуляет, ещё впряжётся... Впряглась, да не в ту телегу... И у Галинки целый день магнитофон орёт. Ещё и днём пляшет'.
Коротко брякнул звонок в прихожей. Галинка заявилась - не запылилась, только вся шубейка и шапка в снегу. Щёчки румяные.
- Ух, егоза! - насупил брови дед Егор. - Опять чуть не до утра!
- Дедуль, ну чё ты?
- Чё-чё! Через плечо и за голяшку! Блины будешь?
- Ты блинов напёк?!
Галинка в блестящем платье, да не платье, а лоскуток, едва спереди и сзади исподнее прикрывающий, голова в завитушках, села за стол.
- Ух, егоза!.. - дед Егор погрозил пальцем. - Ремешком бы тебя по заднему хозяйству.
- Брось ты, дедуль. А блинчики у тебя, как всегда, качественные.
- Не первый год на свете живу.
- Дедуль, мне опять лазерный диск вручили, никто лучше меня не танцует. Когда ты мне музыкальный центр купишь?
- Ох, точно по Нюркиным генам пойдёшь! Что с тобой делать?
- Ещё блинчиков дай...
За окном ветер гонял густо сыплющийся с небес снег, у окна на батарее спал кот, а дед Егор, глядя на внучку, думал, как бы ей генное выправление провести и... музыкальный центр купить.