Сергей Прокопьев
Рассказы из ещё неизданной книги


ИНТЕРВЬЮ ПЕРЕД СМЕРТЬЮ
Иван Денисович Гавричков умирающим никаким боком не выглядел. Сухонький, подвижный дедок. Глубоко сидящие глаза смотрели мудро и озорно. Ни за что не скажешь: жизни отмерено три месяца, не больше.
- С вашего позволения закурю, - обратился к собеседнику и достал из кармана клетчатой рубахи пачку 'LM', - балачка без сигареты - время на ветер.
- Потерпел бы коптить гостя никотином! - заглянула жена, по объёму как раз два мужа войдут. - Когда только бросишь?
- Молчи, ребро адамово! - шутливо пристукнул по столу кулачком супруг. - Везде надо влезть! Вот женщины! Не зря говорят: дьявол семидырый!
Сидели за столом в большой комнате.
- Зима в Омске с 41-го на 42-й год лютовала. Я прямо в цехе спал. Раз среди ночи пинок в бок. Открываю глаза - Господи, воля твоя - сам Туполев надо мной. Главный конструктор. Это уж потом стал многажды раз Герой Соцтруда, полный иконостас премий, но и тогда был мужчина в теле. Невысокого роста. Напустился на меня: 'Зачем валяешься, как беспризорная собака?' 'Дак, - говорю, - в бараке дубарина аж голова к подушке примерзает!' 'Что за начальник цеха? - Туполев кипятком раскипятится. - Рабочие хуже скотины спят! Ну-ка, быстро поднимайся - в его кабинете будешь ночевать!' Я и не подумал разбегаться. 'Не пойду! - отказываюсь. - Силком не заставите!' 'Это почему?' - Туполев чуть не затопал ногой от наглости: работяга поперёк главного конструктора. 'Да у него, - говорю, - кто поспит - не проснётся, холоднее, чем в собачьей будке. Сам не сидит там': Туполев матюгнулся и ушёл. Мог крепкое словцо вставить. Рассказывали, на совещании как загнёт матом, а потом обернётся к стенографисткам: 'Девчонки, это писать не надо'. Зама Туполева по вооружению Надашкевича мы звали Козлиная борода. Смешную такую бородёнку носил. Точно как у козла козлевича. Тоже потом стал лауреатом премий. И Королёв у нас в цехе часто бывал: Небогатырского роста крепыш. Сосредоточенный всю дорогу. Кто же знал, что на весь мир прогремит. Веришь, нет: сразу его признал, как фотографии после смерти в газетах появились. Наш, говорю, Королев... Господи, воля твоя: Давным-давно умерли все: А я живу.
'Недолго осталось', - подумал Евгений Теребилов, корреспондент заводской многотиражки.
Как тут не поверишь в мистику, вдруг Евгений заметил: стоит написать о ветеране, тут же некролог на героя вывешивают на проходной. Не так, чтобы совсем один в один попадание, однако смертельный процент получался подозрительно высокий. Первым редактор обратил внимание, как-то зашёл с улицы и сразу к батарее руки греть:
- Абрикосов твой умер, я как чувствовал - в прошлом номере дал очерк, откладывал два раза, тут, думаю: хватит. Тютелька в тютельку успели. Завтра похороны. В такой-то мороз. Прочитал или нет ли о себе дедок? Ты прямо как точки им с памятниками ставишь. Николаев тоже после твоего материала умер:
- Больше не давай дедов с бабками, а то перехороню весь ветеранский корпус.
- Не дождёшься.
Евгений не придал значения разговору. В номер в честь мужского праздника - 23 февраля - написал очерк о ветеране Великой Отечественной, а через неделю отдел кадров заказал текст для траурной информации на проходной.
В десять минут Евгений справился, после чего взял подшивку за прошлый год. О восьми ветеранах писал, четверо умерло. Конечно, возраст у дедов не юношеский, тем не менее:
Редактору нравились очерки Евгения: 'Лучше тебя никто не сделает, умеешь из дедов выудить нужное. И пишешь не левой пяткой, с душой'. Директор завода поощрял ветеранскую тему, поэтому редактор частенько мобилизовал ведущего корреспондента на рубрику 'Планета людей'.
Евгений не отбрыкивался, но и с инициативой не рвался. Беседы со стариками опустошали. Во время разговора заводился, с неподдельным интересом слушал, не закруглял беседу, если чувствовал: материала с головой хватит, давал старикам всласть выговориться. После чего ходил разбитый. Старики вытягивали энергию. И писалось не на одном дыхании, тяжело. Плохо не мог, а хорошо требовало попотеть, отнимало много сил. Без острой нужды никогда не открывал дверь в совет ветеранов. Там неистребимо пахло старостью. Раньше как-то не замечал: Лишь когда своя осень замаячила, за пятьдесят перевалило: А не хотелось осени:
:Редактор вызвал его в кабинет, протянул листочек с телефоном:
- Женя, дорогой, сгоняй к Гавричкову. Человек известный, мы, конечно, писали о нём. Я посмотрел, семь лет назад, ещё до тебя, прошёл большой материалом, но слабенький. Работала у нас одна свиристелка, строчила из серии 'родился, женился, победитель соцсоревнования': Гавричков всегда крепкий был старик. На последнем митинге на День Победы выступал, как развёл бодягу минут на пятнадцать: Вчера позвонила жена, рак у него обнаружен, последняя степень. Врачи дают максимум три месяца. Он ничего не знает. Жена слёзно просила, чтобы кто-то от нас пришёл, поговорил. Ему будет приятно: Ты, конечно, осторожнее, вида не подай:
- Нет, я с порога бахну: 'Вам жить осталось на две пердинки'.
Но вместо измождённого болезнью человека увидел шутника и балагура.
'Неужели в нём на три месяца здоровья?' - исподволь разглядывал Гавричкова, вытаскивая диктофон.
В квартире стояла современная мебель. Когда был у ветерана накануне 23 февраля, словно в середину 60-х годов прошлого века угодил. В свое детство. Комод. Сервант с посудой, круглый стол с точёными ножками. Даже, показалось, кот Тишка оттуда. У них дома такой же белый пушистый разбойник жил.
У Гавричковых телевизор с плоским экраном, мебель современная, пластиковые окна, дорогие шторы.
В разговоре выяснилось: сын из Москвы хорошо помогает.
- У меня дружок был, Витька Стеблин. На фронт решил убежать. 'Всё, - говорит, - лучше от пули умереть, чем с голоду сдохнуть'. Еда у него постоянно на уме сидела, не давала покоя. Конечно, голодно жили, особенно в первый год войны, но я старался не думать. Заработаюсь и забуду. У Витьки все разговоры о жратве. Удрал. В вагон погрузили. Но тут секретарь парткома на вокзал примчался. Давай орать на военкоматовских: почему забираете у кого бронь? Военкоматовским тоже план надо выполнять. По городу ловили парней, а Витька сам рвётся. Не один такой с завода был. Но в тот раз обдурили добровольцев боевого фронта, дезертиров трудового. Секретарь парткома настоял объявить: такие-то на выход, вам другим составом ехать. Эти простофили вышли, Витька среди них. Его за шкварник и на завод - паши за станком. Вот он на снимке крайний.
В ожидании корреспондента Гавричков достал шикарные фотоальбомы, блестящие глянцем, но внутри сплошь архивные снимки. У развёрнутого знамени - во всё полотно изображён большой комсомольский значок со звездой посредине, в которой крупно написано ВЛКСМ - стоит группа серьёзных парней и среди них Стеблин.
- Он потом бригаду комсомольцев организовал, передовиками были всю войну.
'А хорошо или плохо, - думал Евгений, - что дедок не ведает о смертельной болезни? Может, знай - как-то по-другому прожил бы оставшееся? Простился с миром. Может, нельзя врать? Говорят: болезнь - Божья милость. А смерть?'
Заглянула жена ветерана:
- Чай будете?
- Подавай, - скомандовал дедок и уже Евгению сказал, - в ноябре шестьдесят лет, как живём. Нацепляла кучу болезней. И давление, и сахарный диабет. То в почках колики, то печень хренькает. Таблетки горстями ест.
Жена вошла с подносом, густо уставленном тарелками с колбасой, сыром, ломтиками сёмги:
- Тебе бутерброд с рыбой? - спросила мужа. - Сахару две ложечки?
Соорудила бутерброд, размешала сахар и подала чашку мужу.
- Как жена вас любит! - с восхищением сказал Евгений.
- Он перед полной тарелкой битый час просидит, не встанет за ложкой: подать надо. Ночью пить захочет, сам не поднимется: принеси: Суп только свежий, разогретый не будет. Рубашку больше одного раза не наденет:
В том как 'жаловалась', как угождала за столом мужу, было видно - с удовольствием все шестьдесят лет потчевала свежим супчиком, стирала рубашки, подавала ложку за столом, насыпала сахар в чай.
- Надо менять! - подмигнул Евгению ветеран. - Без болячек возьму. Во втором подъезде Катька живёт, молодуха - всего шестьдесят четыре. Как ураган наскипидаренный носится, не то, что ты - тумба неповоротливая.
- Чё с ней делать будешь, жених сивый? - спросила 'тумба'.
- Как чё? В куклы играть!
Перебирая фотокарточки, наткнулся на фото 60-х годов. Демонстрация. Малец, в руке звездочка на палочке, мужчина, две женщины в шляпках и пальто. Все улыбаются. Мужчина протянул, дурачась, руку к фотографу: ну, снимай быстрее.
- Господи, воля твоя! Судьба у Лёшки! - ткнул в мужчину пальцем Гавричков: - Шутник! В последние пять лет, как звонит, обязательно с подковыркой: 'О, - скажет, - так ты ещё живой, старый хрен! А я замахнулся табличку тебе гравировать. С крестиком или со звездой делать?' Всё повторял: 'Ваня, ты первым должен на кладбище дорожку проторить. Без меня кто табличку тебе путную напишет?' Я, бывало, подыграю: 'На кой она сдалась, памятник каменный дети поставят'. 'Нет, - возразит, - сначала крест, а через год памятник. Ты насчёт креста в бутылку не полезешь? - спросит. - Тогда на него и сделаю. Сам посуди, всю жизнь господин Гавричков с металлом работал, а ему табличку пластмассовую, как конторской крысе. Позор на весь завод'. И поторопит: 'Не тяни с похоронами, уже не те глаза у меня, руки пока не трясутся, но иди знай:' Я ему: 'Лучше сам на твоих поминках фирменных блинчиков Галкиных поем, киселька вволю попью'. Хороший был мужик. Воевал геройски. В 44-м в течение трёх месяцев два ордена Великой Отечественной получил. Танкист. Но в 45-м ордена не выручили: пленного в Берлине застрелил, Лёшку под трибунал и на зону. Спасло - руки золотые имел. Освоил за колючкой ножи делать. Да не бабам картошку шинковать или рыбу потрошить. Произведения выставочного искусства. Министр какой едет на наш завод, директор Лёшку вызывает: 'Сделай нож подарочный'. Такой смастерит, там не министру, президенту вручи - обрадуется. И рукоятка, и гравировка: Табличку на крест Лёшка бы, конечно, сделал мне эксклюзивную: Получилось - и я его не хоронил. На охоте подстрелил Лёшка утку. Та в камыши упала. На островок. Полез за ней. Оказалась, майна - плавучий остров. Лёшка встал на край и ухнул с головой: Зять нырял-нырял, не достал. Привёз водолазов, не нашли. И только на следующий год всплыл. По ножу фирменному признали. Состояние тела такое, хоронить по-человечески невозможно. Можно сказать, закопали. Доставили из района и прямиком на кладбище, где могилу загодя приготовили: Ни тебе похоронной процессии, ни родственников у гроба, ни залпа участнику войны:
- На кладбище у Лёшки разу не был, - закурил ветеран. - На будущий год обязательно съезжу, сговорюсь с Тамарой, дочерью его: Сам-то не знаю, где могилка. На родительский день бы поехать или на День Победы: Вот зиму переживём:
И посмотрел в глаза корреспонденту, тому показалось с вопросом: 'Переживу ли?'
Он рассказывал о послевоенных годах, как строили Ил-28, в день по самолёту, ракеты. Перебирал фотографии.
- Во, - оживился, перевернув страницу альбома, - Пригода. Заместителем главного технолога был у нас. С Туполевым приехал. Зеком. В Омске освободили. Мы с ним в 50-х сдружились. Тоже хлебнул: В 38-м его забрали. Следователь замучил допросами: сознайся в шпионаже. Он ни в какую. Неделю мурыжат - не бьют, но спать не дают - вторую мучают. Взмолился: 'Дайте отдохнуть'. Следователь, молодой лейтенантик, требует: 'Сознайся в шпионаже и отдохнёшь'. Пригода и говорит: 'Я передал немцам секретную информацию: величину давления в правом шасси бомбардировщика при левом вираже'. Ух, следователь обрадовался: 'Молодец, давно бы так'. Запротоколировал показания. 'Шпион' подписал. Дня два его не таскали на допросы. Выспался. Потом вызывают. Лейтенантик, ни слова не говоря, как врежет по морде, как заорёт: 'Я тебе покажу давление в правом шасси при левом вираже!' Он думал за шпиона благодарность отхватить, звёздочки на погоны. Начальство не дурное оказалось, как прочитало про секретную галиматью с давлением в шасси при левом вираже, как устроило нагоняй за безграмотность. Срок Пригода всё равно получил. Повезло, не в лагерь попал, Туполев забрал в шарашку: Эх, Господи, воля твоя:
Иван Денисович поднялся, походил по комнате: 'Смазка в суставах загустела'. Разминаясь, рассказал, как учудил сын Пригоды, он в военной приемке работал. На Новый год пригласил гостей полон дом, гуляли громко, весело, пели, танцевали, наряжались в зверей и клоунов. В третьем часу ночи хозяин говорит: 'Сейчас я вам фокус покажу!' Зашёл в спальню и застрелился.
- Что к чему, - сел в кресло ветеран, - никто не знает. Пригода после того быстро сдал, из одного инфаркта выбрался, второй доконал: Да, а у меня за всю жизнь ни инсульта, ни инфаркта...
'Зато рак', - подумал Евгений. И представил, как будет стоять гроб в квартире. 'Кресла, стол вынесут, телевизор можно не убирать: Если домой, конечно, занесут. Сейчас нередко гроб полчаса постоит у подъезда. А ведь должен покойник ночь переночевать у себя:' И чуть не слетело с языка: 'Вас из дома будут хоронить?' Даже спина похолодела. Вот бы сморозил.
- Чаю горяченького подлить? - заглянула жена Ивана Денисовича.
- Не откажусь, - утвердительно мотнул головой Евгений.
'За сколько времени, - помешивал ложечкой чай корреспондент, - печать смерти отмечает человека? По нему ровным счётом ничего не видать. Обычное выражение лица'.
Евгений порядком утомился от беседы, тогда как смертельно больной Иван Денисович вспоминал и вспоминал.
'Неужели никак не чувствует приближение конца? Или только мужественным даётся такая информация?' Вспомнил соседа, тот, получив направление на обследование в онкологию, запаниковал и после результатов первых анализов, еще не окончательных, повесился.
Очерк Евгений написал быстро, подгоняла мысль: успеть порадовать героя. Редактор сразу поставил в номер. Иван Денисович прочитал. Растрогался едва не до слёз. Бросился к телефону благодарить автора. Подержал трубку у уха, положил и сказал жене растерянным голосом:
- Корреспондент, что про меня написал, вчера упал на работе и все. 'Скорой' было нечего делать. Мгновенный инсульт. С виду цветущий мужчина. А я скриплю и хоть бы что: